Андрей Архангельский: Государство и «Война»

«Войну» наградило государство (премия «Инновация» учреждена Агентством по культуре и кинематографии в 2005 году) – то самое государство, которое преследовало, задерживало «Войну», сажало членов группы Николаева и Воротникова на три месяца в СИЗО. Причем я вовсе не идеализирую «Войну». «Война» – группа анархистского толка: то есть отрицающая общественные нормы, и государство как таковое – любое, а не только российское. Например, они сознательно не покупают продукты и товары за деньги, и когда я усомнился, можно ли жить «перманентным воровством», Олег Воротников, идеолог группы, рассмеялся и сказал, что это очень наивное и интеллигентское представление о жизни в мегаполисе.

Премия (и государство) сама себя загнала в тупик: как тут ни поступи, все равно будет смешно, дико. Вопрос: зачем вообще это государству нужно?

Я люблю и ценю то, что делает группа «Война»; я на их стороне, потому что считаю, что стране нужна прививка от страха индивидуального высказывания. Я способен оценить художественный смысл акций, хотя от некоторых веет каким-то бесчеловечным холодом, безотносительно к политике. Я поэтому не собираюсь тут строить из себя радикала и авангардиста – бОльшего, чем являюсь на самом деле. Как всякий трусливый обыватель, я до конца не могу решить для себя, правильно ли переворачивать милицейские машины с сидящими там людьми, даже если считаешь этот режим преступным.

Но понять логику самой «Войны» не составляет труда, как было уже сказано. Они с каждой своей акцией «все больше» отрицают государство и общепринятые нормы – и их акции и не могут быть другими. Смысл акции «Х.й в плену у ФСБ» мне тоже ясен. Теоретики уличного искусства говорят, что надпись «х...» или fuck является на самом деле высказыванием «я есть, я существую» – не такая уж и глупость с точки зрения формирования личности: каждый должен однажды в жизни понять, что есть ты и есть остальные, и бросить вызов человечеству, как сказал бы ницшеанец. Член на мосту – это попытка сказать то же самое, хотя и более сложно: «существует то, что вы не можете контролировать» – и обществу, и власти, и обывателю. А то, что у нас слово х... понимают как вызов власти, – это проблема самих интерпретаторов, причем сугубо личная. Та же проблема у тех, кто говорит, что рисовать х...й на мосту – «это не искусство». Во-первых, со времен передвижников понятие «искусство» сильно изменилось, во-вторых, искусством сегодня является, в том числе, сочетание жеста и контекста (по принципу «в нужное время в нужном месте»).

Итак, до этого пункта, что касается самой группы и того, что она делает, более-менее все понятно и логично. Непонятно только, что делает государство – в лице премии «Инновация» – на этом Литейном мосту?

Проблема российского государства в том, что оно по-прежнему хочет быть везде. Участвовать во всем, контролировать все – и уж, конечно, в культуре. У нас есть государственные премии по литературе, кино, живописи, в области театра, операторского искусства, искусства кройки и шитья; появление в 2005 году государственной премии в области современного искусства «Инновация» было вполне логичным шагом, хотя с житейской точки зрения – совершенный абсурд. Абсурдна даже вроде бы благородная цель «Инновации» «поощрять современное искусство в регионах»; если бы государство было по-настоящему заинтересовано в развитии современного искусства, то оно бы освободило от налогов тех, кто способен поддерживать это искусство деньгами. Но вот этого-то государство больше всего и боится: что кто-то будет поощрять без его ведома.

Современное искусство в принципе существует вне государства – в этом его главная идея, можно сказать. Хотя бы потому, что оно постоянно критикует государство – в разных формах. Оно рождается без контроля, без разрешения, без санкции – существует исключительно как частное, личное высказывание. Оно радикально и незаконно – в силу самой своей природы. А если оно будет спрашивать разрешения, оно перестанет существовать.

Но государство хочет поощрять даже то, что его не касается.

Сидят дети на пляже, лепят куличи. Радуются. Никого не трогают. И тут появляется некий дяденька: «Дети, а давайте-ка я буду вам деньги вручать за лучший кулич! Мы сейчас соберем все куличи на пляже, а из вас самих наберем экспертный совет – чтобы все было честно! – и устроим самое честное, самое прозрачное обсуждение и голосование! И решим, какой из ваших куличей является искусством, а какой – нет!..»

Зачем? Зачем это решать дяденьке или кому бы то ни было? Шел бы он лесом, или пляжем, и не мешал бы. Эти «куличи» вовсе не рассчитаны на оценку «экспертного сообщества», если только само сообщество не захочет этого. Но в роли этого дяденьки постоянно оказывается государство: оно навязывается в эксперты, оно заигрывает, хочет понравиться. Причем желая продемонстрировать свое свободомыслие, государство вынуждено, по сути, противоречить самому себе, поступать вопреки своей логике. История премии «Инновация» прекрасно иллюстрирует это: первые два года ее ругали за то, что она современное искусство стремилась представлять как можно безобиднее, «без ясной позиции жюри, без интеллектуальной смелости и воли», как писали в газетах.

Тогда премия, желая быть святее Папы Римского (и под натиском конкурентов – например, частной премии «Кандинский»), решает наградить именно то, что «наиболее антигосударственно» – чтобы ее не сочли трусливой и ангажированной! В результате государство награждает анархистов за гражданскую смелость и художественность!

Премия (и государство) сама себя загнала в тупик: как тут ни поступи, все равно будет смешно, дико. Вопрос: зачем вообще это государству нужно? В СССР в этом был хоть какой-то смысл: государство открывало ленинградский рок-клуб, чтобы держать рокеров под контролем. Сегодняшней премией едва ли можно кого-то контролировать, но государство как бы по инерции в это дело все равно влезает, строит из себя авангардиста, заигрывает, путается в формулировках и названиях («член», «фаллос», «в плену у КГБ»), боится назвать участников группы по именам; боится, наконец, что решат, что оно боится – эх, нате вам, премия «Войне»! Детское, болезненное желание власти выглядеть «современными», «модными», бонтонными, демонстрировать свою продвинутость. Раньше эти уступки были логичны – чиновники от искусства могли взамен попросить художников «не нарушать конвенцию», не печататься за границей, например. Сегодня уже никакой чиновник – ни плохой, ни хороший, ни продвинутый – художнику не нужен вовсе, что и доказывает группа «Война». Современное искусство не нуждается в чиновнике как посреднике, как и не нуждается в оценке государством того, что оно делает.

Не надо награждать «Войну». Просто оставьте ее в покое, перестаньте ее избивать, отпустите ее, а?