Андрей Архангельский: Молчание волчат

На вопрос о том, где, в каком именно месте сейчас находится русская литература, я раньше отвечал в рифму. А теперь не могу. Потому что есть роман Александра Терехова «Каменный мост».

Терехов со своим романом «Каменный мост» попал в короткий список аж двух крупнейших литпремий: «Большой книги» и «Букера». Что-нибудь одно ему точно дадут. Возможно, дадут и вторую – но в последний момент забоятся, чтобы не выглядеть глупо, и передадут какому-нибудь крепкому постмодернисту. Господа из жюри! Не бойтесь повтора! Бойтесь его не совершить.

«Чтобы быть писателем, им не надо работать. Чтобы быть писателем, нужно писать без надежды на опубликование. Без надежды вообще. Только тогда и получается литература»

Русский роман – это не просто сумма слов.

С другой стороны, это не просто дух.

Это такое сочетание слов и духа, при котором их нельзя друг от друга отделить. Они так сложно переплелись, так проросли друг сквозь друга, что образуют подобие навязчивого бреда, повторяющегося кошмара. Это такая дурацкая музыка, которая без слов непонятна и наоборот.

Ядовитые (с ударением на первый слог, как произносит это слово Андрей Немзер) критики из глянца, чьи рецензии правильнее было бы называть комплиментарными аннотациями, неожиданно дружно стали грызть Терехова. Упреки сводятся главным образом к тому, что длинно и непонятно, кто убил. «Но даже и тот, кто, как и я, роман дочитал, все равно не сможет четко ответить на вопрос, кто убил Лору Палмер», – пишет один. Другой вторит: «Липкая художественная реальность текста «Каменного моста» – то есть то, про что знать не хочется, – поглотила реальность настоящую». То есть на самом деле тут просвечивает сугубо ленинский подход, воинствующий рационализм: надо, чтобы было усе понятненько, чтобы мухи были туточки, а котлеты – от туточки, у стороночке, патамушта усе должно быть четко! Реальная история? Пиши исторический роман. А выдумываешь детектив – тогда, будь добр, выдумывай все. Но ни в коем случае не смешивай! Сбиваешь с ритма!

Я, когда читал это, хохотал. В интеллектуальном глянце знают много умных слов; не откажешь им и в хорошем языке, и в теоретических знаниях. Но эти знания обычно оттачиваются на слабосоленых семгах современной прозы – на писателях второго и третьего ряда, которые заведомо проще самих критиков. Зато слабосоленое хорошо сконструировано и четко обусловлено. Критик легко разбирается с этими конструкциями, и – по Фрейду («О происхождении комического») – сэкономленная интеллектуальная энергия преобразуется в снисходительно похвальный или нейтральный тон. «Это – можно. Это – пусть, – говорит такой критик. – Такая херня пусть будет, поскольку я ее вижу насквозь, мне это приятно, а лохам самое оно для чтения».

Для сложных текстов у них тоже есть свои правила. Если сложное письмо согласовано с критиком – то есть написано именно с той степенью сложности, которая похожа на ранее известные критику образцы сложного, а также одобрено ведущими представителями сложного, – такие тексты тоже вполне могут заслужить критический поцелуй.

Но как только такой критик наталкивается на литературу, которая никак не вписывается в схему, план, концепт, которыми его голова набита, – критику становится неприятно. Не то чтобы Терехов был им непонятен. Он, как я догадываюсь, именно неприятен своей неправильностью. Он какой-то высококалорийный, избыточный, много холестерина, громоздкий и занимает много места. Он – как стул с бронзовыми ручками: на нем тоже сидеть можно, но зачем он, если есть пластмассовый, удобный. «А почему ты не признаешь бронзовый стул?» – мысленно спрашиваешь. – «А потому что всему свое место должно быть. Все должно быть четко. Пластмассовый стул должен быть по будням, а бронзовый – в праздники. В гостиной. У камина. С вином. Под легкую музыку».

Они всему в литературе, как в магазине, назначили свое место.

Адорно, помнится, писал, что, когда общество начинает указывать искусству его место, это является типичной цензурой. Потому что место искусства – везде.

Терехов – это не то чтобы сложно: это просто вязко. Какой-то литературный чернозем. Вроде бы знаешь дорогу – а колеса вязнут. Это, вообще-то, называется – пропадание в тексте. В этом нужно утонуть и вынырнуть. Но для этого надо признать себя ниже писателя – а этого у нас не любят. Любят быть сверху.

О чем написал Терехов, что возбудило в авторе такое количество восторженных слов? (фото: обложка книги)

Терехов портит прекрасную картину радужной вибрации современного текста, чей ритм идеально совпадает с ритмом стиральных машин, мобильных телефонов и музыки в кафе.

Еще вина Терехова заключается в том, что он этот текст выстрадал. Что он его не выдумал, а выжил, так сказать. Терехов слишком много сил положил на этот текст – как-то просто нечеловечески много времени. 10 лет. Это тоже портит привычную картину мира: как, зачем? Дикость, господа. Ну год, ну два. Но 10? Это страшная вещь. Она мигом напоминает писателям и критикам о писательской совести и ответственности. И что они, как правило, не совпадают с планами книжных издательств. Как это объяснить людям? А если все будут теперь по 10 лет писать? А?

О чем написал Терехов, что возбудило в авторе такое количество восторженных слов?

Про Сталина он написал.

Про загадочное «дело волчат». Вкратце. В 1943 году дети советской элиты, учащиеся 175-й школы имени Белинского, организовали тайную организацию «Четвертая Империя» – они восхищались немецкой формой и порядком, именовали друг друга группенфюрерами и рейхсфюрерами, распределили портфели в придуманном правительстве. Среди участников организации – племянник Сталина, сын хирурга Бакулева, оба сына Анастаса Микояна. Возглавлял организацию сын наркома авиационной промышленности Володя Шахурин. На Каменном мосту в Москве 3 июня 1943 года Шахурин застрелил одноклассницу, дочь посла СССР в Мексике Нину Уманскую, и застрелился сам. Это по одной из версий. По другой – был убит вместе с Уманской кем-то третьим.

Когда убийство стали расследовать, наткнулись на существование «Империи». Сталин, когда ему доложили, по легенде, произнес: «Волчата». Мальчиков не расстреляли, а отправили в ссылку, кого на север, кого на юг. Ненадолго: к концу войны почти все вернулись в Москву. В общем, они легко отделались. Между тем «дела волчат», утверждает Терехов, с того времени и до сих пор никто не видел целиком. Там четыре тома. И дело уголовное, не секретное. Но даже сами участники не пожелали его увидеть – за 60 лет.

Роман этот производит, как точно сказала Елена Шубина, редактор издательства АСТ, «гипнотическое воздействие» на всех, независимо от того, понравился или нет. Особенно завораживает почему-то описание скучных и бессмысленных расспросов оставшихся в живых участников и свидетелей «дела волчат», которые ничего не хотят говорить или которым нечего сказать. Почему это впечатляет? Потому что ощущаешь этот кислый запах жизни, потраченной зря. Именно в этом, как ни странно, наше время и проявляется неожиданно точно. Наше время – это не дорогие машины и не полуголые девушки пупками наружу летом, как можно было бы подумать. Это лишь форма; а содержание нашего времени – это молчащие старики, сидящие в своих коврами завешанных многокомнатных и не очень квартирах «от Сталина». В их взглядах, в их подозрительном молчании – мерзлый, зябкий, неуютный дух именно нашего, а не их времени. Они тихо доживают свое – рожденные в 1930-е, первое сталинское поколение. Они боятся и не желают, чтобы об их жизни узнали правду, но в то же время они хотят остаться в памяти потомков. Именно попытки героя проникнуть сквозь протертую ложь свидетелей, затверженную на память, – это и является одной из наибольших удач романа.

В этом романе действительно неважно, кто убил. Его идея – в том, как мне кажется, что на самом деле советская идеология дала трещину еще в 1943 году. Именно это и является самым страшным в этой истории – что даже в ожесточенный 1943 год, когда решалась судьба мира, даже среди детей элиты – даже там и тогда советская идеология оказалась недейственной.

Что было причиной создания кощунственной организации? Терехов говорит: отсутствие перспектив в жизни. В 15 лет дети элиты понимали: сейчас — их лучшее время, лучше уже не будет. Они понимали, что законных оснований получить наследство отцов, советских функционеров, у них нет. Их ждала судьба обычных студентов, инженеров!.. Сын наркома не мог стать наркомом. И они понимали, что для обеспечения будущего им нужна другая идеология. Они были все умными, начитанными. Оперой увлекались. А то, что их бунт был облечен в нацистскую форму – когда страна погибала на фронтах, задыхалась от голода, падала от усталости, – это говорит лишь о крайнем цинизме детей элиты, лишенных элементарных человеческих чувств.

Заметим: именно в той же среде, среди элиты, появились стиляги – поклонники западных ценностей. И теми же причинами, как говорят циники, была обусловлена перестройка: у детей элиты уже все было – теперь это просто нужно было узаконить.

То есть главными антисоветчиками всегда оказывались дети тех, кто были как раз наибольшими «советчиками». Это еще раз – к вопросу о названии одной шашлычной. И попутно – о том, что антисоветчиками при советском режиме были все, а не только диссиденты, потому что любое желание жить чуть получше, чем другие, или иначе, чем другие, входило в противоречие с системой. Не только те, кто хотел политического переустройства, но и те, кто доставал товары через знакомых или продукты, балычок, икорку к празднику, – тоже были антисоветчиками. И всякий, кто хотел лучше одеваться или читать «не по программе», тоже был антисоветчиком. И одна только способность мыслить – то есть сопоставлять факты, анализировать – уже делала человека антисоветчиком. Не мудрено, что это всегда начиналось с элиты, с их ближайшего потомства.

«Маруся-2: Таежный квест» – возвращение в 2020-й Дозоры - запрещенная игра

Слово самому Терехову: «Каменный мост» я писал в полной уверенности, что это никому не нужно. Я просто понимал, что если я этого не напишу, то это никто другой уже не напишет. Для меня писание книг – это долг, который я должен выполнить максимально честно. А когда я закончил роман, совершенно не знал, что с ним делать. У меня была 1000 страниц текста, с фотографиями, с документами. Я зашел на несколько сайтов издательств и прочел внимательно требования к новичкам. Там было написано, что нужно написать подробный синопсис произведения и поставить галочки напротив кульминаций.

Я понял, что для меня это неподъемная вещь. Не только потому, что это позорно, но и потому, что физически не смог бы сказать, кто у меня главный герой... И где кульминация. Я просто растерялся. Я тупо отправил в восемь издательств по 800 страниц, отдав за это кучу денег: два – в Питер и шесть – в Москву. И написал для себя шпаргалку, что говорить в том случае, когда мне откажут, чтобы выглядеть при этом невозмутимо. Три месяца никто не звонил. То, что рукопись попала в руки редактора Елены Шубиной, и то, что книга вышла, – это чудо. Все остальное меня уже не интересует».

Мораль этой истории такова: чтобы быть писателем, им не надо работать. Чтобы быть писателем, нужно писать без надежды на опубликование. Без надежды вообще. Только тогда и получается литература.