Андрей Полонский Андрей Полонский Зеленский предчувствует свою участь

Человек смертен, и, главное, внезапно смертен. Никто не знает, сколько кому на роду написано. Теряющему разум Зе явно стоит внимательно оглядываться по сторонам...

5 комментариев
Сергей Худиев Сергей Худиев Искусственный интеллект никогда не заменит учителя

Конечно, в чем-то ИИ может быть полезен – но общество, в котором им попробуют заменить учителя, долго не протянет. Детей должны учить люди – хорошие люди, носители высокой культуры и твердых нравственных убеждений – а не роботы.

26 комментариев
Глеб Простаков Глеб Простаков Зеленский меняет Украину на свою жизнь

Подписание соглашения с США для Зеленского – это конец политической карьеры. Его условия настолько кабальны, что больше напоминают репарации побежденной страны, нежели проект инвестиционного сотрудничества. Это обнулит политическое будущее Зеленского.

8 комментариев
30 сентября 2007, 10:24 • Авторские колонки

Павел Руднев: Любимову – 90!

Павел Руднев: Любимову – 90!

Юрию Петровичу Любимову, ровеснику Октябрьской революции, сегодня исполняется 90 лет. Это свидетельство необычайной силы мастера, встречающего юбилей в работе.

Его Театр на Таганке был и остается легендой отечественного театра. Почему был – об этом рассуждать излишне. А вот почему остается – именно сегодня важно определить. Рубеж конца 1980-х – начала 1990-х был кризисной точкой для отечественного театра. Тогда было ощущение, что материк под названием «советский театр» резко ушел на дно, оставшись культурной иконой в окладе совсем других, только наступающих времен. Прошлое отрезало как лезвием, и в определенном смысле новый театр начался с нуля, с нового отчета, с имен, за которыми не стояла «очередь рукопожатий» с великими.

Театр на Таганке остается в истории театра как пример удивительного единения театра со своими претензиями и зрителя с его предпочтениями

Автор этих строк остро испытал это на себе. Поколение, начавшее активно ходить в театр в начале 1990-х, уже не застало спектаклей Эфроса, Товстоногова, мы видели уже закат Ефремова, Гончарова и только на видео могли впечатлиться шедеврами Анатолия Васильева. Мой педагог Наталья Крымова пребывала в растерянности, понимая, что отсутствует «точка сборки» – единое поле наглядных представлений об идеальном театре. Такое поле нашлось в только зарождающемся тогда театре Сергея Женовача, который умел консолидировать традицию и современность.

Но была еще одна точка соприкосновения. Театр Юрия Любимова – единственная живая нить, связующая великий советский театр с плотно расплодившейся современностью.

До середины 90-х еще сохранялись в прекрасной творческой форме шедевры Любимова «Живой» и «Дом на набережной», «Преступление и наказание» и «Владимир Высоцкий». И в более поздних «Медее», второй версии «Доброго человека из Сезуана» с Любовью Селютиной, «Шарашке» жил дух старой Таганки – театра эстетического протеста и совершенства формы, театра художника и театра универсального актера-сверхмарионетки. В самой модели поведения седовласого титана Любимова – экспрессивной, кипучей, требовательной, принципиально незвездной, выстраивающей ритм своего театра, как заправский стрелочник – с фонариком в руке; в эстетике здания – с его черно-красным революционным пятном, с сумраком его зала, со словно нарочно вывороченной наружу машинерией, с холодом серого кирпича, заменяющего задник, с конструктивистской изломанностью линий. В этих культурных кодах эпохи фронды Театр на Таганке постулирует нескончаемую прелесть художественного авангарда, всегда свежего и дерзкого, всегда радостного и открытого миру, даже несмотря на то, что объекты протеста сегодня в корне поменялись. Театр на Таганке как феномен культуры можно приравнять к сиянию российского художественного авангарда 1920-х годов, возвышающегося в цене и продолжающего самым серьезным образом влиять на современное искусство. На эту революционную волну всегда ориентировалась режиссура Любимова – режиссура цветовых пятен, массовки, плаката, зонга и широкого жеста. Любимов не раз говорил о том, что для него более принципиальным было справиться с новой эстетикой, нежели бороться с властью: «Я постигал новую драматургию – никакой политики. Это меня власть сделала политическим. Это со мной власти вступили в борьбу, заявив, что я им такой не нужен и театр им такой не нужен. Ну а если со мной борются, то и я буду бороться. Я хотел свое дело иметь, свой театр, свою эстетику, свой взгляд. Пытался освоить новую профессию».

Стало театроведческой нормой считать, что в сценографии Давида Боровского в Театре на Таганке жанр театральной декорации реабилитировался как самостоятельный, неприкладной – впервые после эпохи великого театра 1910–20-х годов: Лисицкого, Кандинского, Экстер, Гончаровой, Бакста, Добужинского. Так и Любимов в режиссуре и идеологии словно бы возвращал в советскую культуру представление о подлинном революционном искусстве. Некогда театральный критик Ольга Галахова в своей статье «Отец хора» увлекательно писала о Любимове как о главном режиссере советского театра с упором на слово «советский»: Театр на Таганке был антисоветским советским театром. Любимов показывал в театре, если угодно, «социализм с человеческим лицом», представления советской фрондерской интеллигенции о правильности, истинности коммунизма как социального движения, коммунизма, не затертого бюрократией.

В Театре на Таганке не случайно звучал Маяковский и его эпигон Вознесенский. Здесь не случайно шел спектакль «Десять дней, которые потрясли мир», где наконец-то воплотилась мечты режиссуры 1920-х и тезис Пролеткульта о слиянии искусства и народа, о выходе искусства на улицу, в массы, о том, что новая революция будет носить исключительно театральный характер, облик праздника в будни, о том, что спектакль потенциально должен превращаться в митинг, диспут, дискуссию. В Театре на Таганке занимались формотворчеством, формализмом, сталкивали геометрические объемы, занимались чисто условным искусством, наследуя авангарду 1920-х годов. Театр на Таганке восстанавливал в правах потерянную в сталинские годы энергию преобразования жизни, революционный и протестный дух интеллигенции. Затертая в кабинетах советской бюрократии правда о том, что «в жизни всегда есть место подвигу», восстанавливалась в лирике Владимира Высоцкого, неотделимой части стиля Театра на Таганке. Высоцкий пел не только об отношении к жизни как к подвигу (выделяя и воспевая целые профессии – от альпинистов до военных – как альтернативные «спокойному» человеку искусства), но и об особом отношении к бытию как к проблеме, к борьбе, к постоянному конфликту с самим собой, к вечной неудовлетворенности и потребности перемен. Жизнь по Высоцкому – горение во имя идеалистической, почти несбыточной цели.

Первым спектаклем театра стал «Добрый человек из Сезуана», и портрет идеолога социалистического театра, убежденного коммуниста и манифестатора социального, классового искусства Бертольта Брехта всегда висел в фойе Таганки – он, пожалуй, даже был там самый главный. «Китайская» философия пьесы Брехта заключалась в представлении о человеке как существе, пребывающем в постоянном дискомфорте и напряжении, борьбе с действительностью. Смена масок – не игра и не прихоть, а социальная потребность, осознаваемая как животный инстинкт. Героиня пьесы – простая работница Шен Те, добрая, простодушная, наивная – превращалась в урочное время в твердого, бескомпромиссного, жестокого с проявлениями несправедливости Шуи Та, который очень быстро умел расправиться с обидчиками беззлобной Шен Те и восстановить суровой рукою беспощадный дух правоты. На Шен Те воду возят, Шуи Та боятся как зубовного скрежета. «Ecce homo, се человек», – утверждает для нас «хирург драматургии» Бертольт Брехт. Для Брехта принципиальной была не фантастичность, не сказочность сюжета (как, скажем, в книге Стивенсона о Джекиле и Хайде), а, напротив, будничность, естественность такой житейской позиции. В умении быть двуличным Брехт видел вынужденность. Двуличности настойчиво требует наш двуличный мир, только кажущийся гуманным, а на самом деле оскаленный и ревнивый, обманывающий и беспощадный. Вот суровая правда Брехта – будь добр с добрыми и жесток с жестокими. Собаке – собачья смерть. Пуля виноватого найдет. Горбатого могила исправит. Только в такой форме одинокий, беззащитный человек способен выживать – в форме двуличия. И это, по Брехту, и есть высшая форма гуманизма – умение быть и филантропом, и хищником одновременно.

Театр Юрия Любимова – единственная живая нить, связующая великий советский театр с плотно расплодившейся современностью (фото: teatr-live.ru)
Театр Юрия Любимова – единственная живая нить, связующая великий советский театр с плотно расплодившейся современностью (фото: teatr-live.ru)

Шен Те и Шуи Та – это идеальное воплощение философии советского человека, который пел и думал точно так же, как пел: «Мы мирные люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути». Умение быть мягким, но грозным; гуманным, но суровым. Философия выживания Брехта находила отклик в раздвоенной душе советского интеллигента, всегда не согласного с генеральной линией, но и на баррикады не лезущего. Залог выживания шестидесятничества – внутренняя эмиграция, кухонный протест, китайское лукавство.

Выживание стало главной темой Театра на Таганке. Это тема звучала везде – и в деревенской прозе, «Деревянных конях» и «Живом», в «Гамлете», «Матери» и «Пугачеве». Жить вопреки обстоятельствам. Жить, когда за тобой охотится роковой занавес, сметающий людей с тарелки истории как крошки. Жить, когда тебя, обнаженного по пояс, душат цепями и обкладывают плахами с топорами. Жить и быть готовым к подвигу, когда серый строй солдат в шинелях оттесняет тебя к заднику. Театр на Таганке утверждал «правильный» коммунизм, коммунизм вечной, нескончаемой борьбы, а не оппортунизма. Коммунизм человеческой твердости и суровой правды. Более небуржуазного, нефилистерского театра в истории искусства России трудно даже и сыскать.

Недавно Евгений Евтушенко высказался так: когда чиновники сажали Юрия Любимова в кресло главы полуразрушенного Театра драмы на Таганской площади, никто и ожидать не мог такого результата. В этом жесте не было ни грамма бюрократического радикализма: они думали, что от первого красавца вахтанговской сцены, от героя-любовника советских патриотических комедий нельзя, невозможно ждать эстетических провокаций – только покорности. И тут они просчитались, хотя Любимов, очевидно, и сам от себя в те годы не ожидал такого поворота судьбы. Любимов режиссером и главой театра стал в 47 лет, и такого моментального превращения, преображения актера в режиссера, лояльного гражданина в антисоветчика, беспечного артиста с гарантиями в диссидента из семьи ярославского кулака более в истории театра не сыскать. Артист увлекся педагогическим процессом, и ответственность за молодых ребят открыла в Любимове какие-то неведомые ресурсы. Из курса в Щукинском училище вышла некая Касталия – костяк нового театра, новой эстетики. Так перемениться, «земную жизнь пройдя до половины», – это, конечно, чудо. Любимову вообще много раз придется начинать все заново. Одно из самых тревожных воспоминаний о первых месяцах изгнания у Любимова – об унизительном испытании безденежьем. Ситуация требовала моментальной переориентации семейного человека с маленьким ребенком на руках – человека, который был в СССР всем, а на Западе оказался оппозиционным художником без работы и заработка, который бы и если обнаружил свою несостоятельность на публике, публика бы это приняла как каприз или стяжательство. Как это у известного человека нет денег?!

Точно так же пришлось Любимову заново строить театр по возвращении – разваленный, погрязший в интригах. Не успев наладить работу, Любимов наткнулся на непонимание части труппы, и театр распался на две половины, хотя, впрочем, сегодня этот спор кажется несостоятельным – половине Содружества актеров Таганки так и не удалось доказать свое право на существование.

По признанию самого Любимова, восстановить театр полностью ему удалось только к 1998 году. Тогда это очень чувствовалось – этот третий подъем Таганки. Ценой невероятных усилий Любимов за полтора года выпускает три отличнейших спектакля – вторую версию «Доброго человека из Сезуана», «Шарашку» и «Театральный роман».

Театральный критик и знаток Театра на Таганке Римма Кречетова в книге «Трое. Любимов, Боровский, Высоцкий» вспоминает настроение, с которым театр играл первые спектакли «Мастера и Маргариты»: слава театра достигла небывалых масштабов, билеты расходились тайным образом в среде, неподвластной театру, и первые ряды всякий раз заполняет сытая, апатичная, стеклянная номенклатура. Публика резко сменилась... На днях режиссер Маттиас Лангхофф на встрече со зрителями в Центре имени Мейерхольда рассуждал на тему, которую сам же сформулировал: «Кризис театра – это, прежде всего, кризис общества».

В Театре на Таганке ни о каком кризисе, конечно же, речи сейчас не идет. И в дни, когда мастер справляет юбилей, театр представляет Москве премьеру «Горе от ума». Речь совсем о другом – о безвозвратных утратах иного свойства. Зрительный зал той, советской Таганки уже не вернешь. Пытливый, умный, страдающий. Его не вернешь не только в Театр на Таганке, его не вернешь просто в театр. Такого зала вообще сегодня нигде в России нет. Зала, готового за свои деньги смотреть деревенскую прозу Абрамова и Можаева, заполнять неудобные кресла на пьесах Брехта и Есенина. Зритель духовно обнищал и требует театра попроще, повеселее, полегче. Театр на Таганке жил своей публикой, которая куда-то сгинула, рассыпалась. Театру – любому, – чтобы стать общественным достоянием, легендой, сегодня остро не хватает умного, отзывчивого наблюдателя. Театр на Таганке остается в истории театра как пример удивительного единения театра со своими претензиями и зрителя с его предпочтениями. Сегодня, как правило, такое происходит только тогда, когда у театра нет претензий, а у публики нет предпочтений. И это уже тема не столько Театра на Таганке, сколько театра вообще. Известная максима Пушкина гласит: «Публика образует драматические таланты». И где же теперь такая публика?

Сортировка:
Восстановление пароля
Регистрация
Вы можете зарегистрироваться через соцсети
Сообщение
Спасибо! Ваша заявка принята.
..............