Враждебность нынешних политических элит Евросоюза к России – не столько хитрый политический расчет, сколько идеология, восприятие себя как «лучшего из миров», а своих оппонентов – как тех, кто стоит на неправильной стороне истории. Но в том-то и дело, что правящий последние десятилетия истеблишмент вот-вот потеряет власть. Те, кто могут его сменить, кажутся сейчас более договороспособными, но только на коротком треке. Дальше нас может ожидать неприятный сюрприз.
Либеральный консенсус 90-х и начала нулевых в странах Запада на пороге полного разрушения: стремительно растет поляризация избирателей вокруг крайне левых и крайне правых политиков, популисты всех мастей приходят к власти, а системные коалиции слабы как никогда. В Германии на выборах 2025 года «Альтернатива для Германии» удвоила результат до 20,8%, а «Левые» поднялись с 4,9 до 8,8%. Во Франции непримиримые противники из левого лагеря и «Национального объединения» в декабре 2024-го вместе отправили в отставку правительство Мишеля Барнье, а сегодня «школьники» устраивают погромы на улицах, парализуя жизнь крупных городов.
США вообще впереди планеты всей: на одном полюсе Дональд Трамп и откровенный изоляционист Джей Ди Вэнс, на другом – Зохран Мамдани и Александрия Окасио-Кортес, открыто называющие себя социалистами. Федеральные агенты устраивают стрельбу на улицах в попытке выдворить нелегальных иммигрантов, а губернаторы крупнейших штатов в открытом конфликте с федеральным центром.
Двухпартийный маятник в англоязычных странах шатается из стороны в сторону. И если в США радикально настроенные политики занимают доминирующие позиции в существующих партиях, то Британия пошла дальше: двухпартийную монополию теснит Reform UK, которая, кажется, оправляется после скандалов вокруг ее лидеров. Последний опрос YouGov 11–12 октября 2026 года дал лейбористам 24%, консерваторам – 23%, а партии Найджела Фараджа – 21%.
Даже Канада, где либералы сохранили власть, не вполне опровергает эту картину. В январе 2025 года опросы давали им 20% против 46% у консерваторов. Затем сменился лидер либералов, а тарифные угрозы Трампа и разговоры о «51-м штате» изменили повестку. В апреле партия Марка Карни победила с 43,8%. Выиграла бы она без американского раздражителя?
Среди наблюдателей и комментаторов особенно в нашей стране распространено мнение, что это симптом упадка большого Запада – тот самый «закат Европы», о котором со времен Шпенглера не перестают говорить консерваторы.
Я бы не спешил с подобными выводами. Для нашей страны было бы лучше, если бы западный мир оставался в плену либеральных грез. То, что мы видим сегодня – это поиск новых решений, новых лидеров, которые смогут встряхнуть Старый Свет и вернуть ему пассионарность.
В 1995 году Ричард Кац и Питер Мэйр описали модель «картельной партии». Партии срастаются с государством, используют его ресурсы для коллективного сохранения своих позиций. Связь с общественными группами слабеет и возникает тот самый пресловутый Deep state – «глубинное государство», опутывающее своими корнями весь политический процесс. Избирателю трудно отделить одно от другого, когда вчерашние противники собирают коалицию и объясняют, почему перемены невозможны.
В 1990-е это стало особенно очевидно, хотя процесс был запущен гораздо раньше. Еще в 1950 году вышел доклад Американской ассоциации политической науки «К более ответственной двухпартийной системе», который призывал к отчетливым программным различиям. Чтобы наказать власть за ее курс, избирателю нужна содержательная альтернатива, а не забалтывание проблем в процессе имитации политической борьбы, указывали ученые.
Другие исследователи, как Шанталь Муфф, предупреждали: стремление к либеральному консенсусу вытесняет из политики страсти и оставляет недовольных без полноценного представительства. Ее «агонистическая демократия» предполагает острую борьбу соперников, признающих право друг друга участвовать в ней. В такой логике немецкий файервол против АдГ, например, выглядит как попытка «глубинного государства» подавить саму суть политического.
Сегодня критики картельных политических механизмов могут праздновать победу: старый порядок на Западе разрушается. Но так ли это хорошо для остального мира?
Здесь стоит вспомнить исторический вопрос, который занимает умы многих исследователей: как вышло, что Европа, на протяжении многих столетий человеческой истории бывшая нищей периферией развитого мира, вдруг за полтора столетия вырвалась вперед и превратила этот мир в свои колонии?
Среди историков и экономистов, пытавшихся дать ответ на этот вопрос, есть очень влиятельная школа. Такие исследователи, как Мансур Олсон, Джоэль Мокир, Вальтер Шайдель и Филипп Хоффман, видят залог успеха западного мира в его раздробленности и беспощадной конкуренции как между государствами, так и внутри них. После распада Римской империи в Европе не восстановился сопоставимый единый центр власти. В то время на Дальнем Востоке господствовал Китай с его бюрократической центральной властью, которая раз за разом воспроизводилась даже после самых разрушительных внутренних конфликтов и монгольского нашествия. На Ближнем Востоке правил Арабский халифат, а позднее Османская империя. Европейцы же всегда воевали друг с другом.
Соперничество государств заставляло их тратить огромные средства на войны и совершенствовать технологии. Внутренние распри вели к тому, что государства быстро адаптировались к меняющимся условиям, находя альтернативу закостеневшим механизмам. Да, все это сопровождалось разрушительными войнами, религиозным и политическим противостоянием, но из этого горнила Запад вышел умным, сильным и агрессивным.
В конце концов эта агрессивность привела мир к двум мировым войнам, которые подкосили могущество Европы, но дали дорогу восходящему лидерству США. Остальное человечество усвоило европейский опыт и дало отпор колониальным властителям. Этот процесс также не был основан на всеобщем антиколониальном консенсусе, а наоборот – привел к гражданским войнам, военным переворотам, яростной политической борьбе в освобожденных странах. Даже Китай, сохранивший политическое единство, вряд ли достиг бы сегодняшних высот, если бы не было «культурной революции» и внутрипартийной борьбы, которая заставила отказаться от коммунистического догматизма.
На фоне бурлящего мира Европа действительно казалась себе мирным «цветущим садом», где споры разворачиваются вокруг того, на какую долю процента нужно повысить налоги, чтобы стимулировать экологические программы. И вот этот «сад» топчут толпы протестующих, а старые элиты в страхе за свою власть выдумывают все новые военные угрозы.
Да, это кризис, но именно кризисы создали систему западного могущества. Похоже, Запад просыпается от либерального полусна и возвращается к своему нормальному состоянию. Западная политика приближается к тому, как ее понимал суровый Карл Шмитт, – важнее всего различение друга и врага. «Мы» и «они» вновь становятся важнее технократических расчетов.
Может ли это новое противостояние окончательно разрушить Запад или он выйдет из этого спора более деятельным и требовательным к себе, а значит, куда более опасным для тех, кого он определит во враги? Против Запада играет демография и экономика, но история предупреждает: бойтесь данайцев.