Навсегда утраченные вместе с детством реалии, равно как и сопровождавшее их время, с новой, подчас пугающей силой воскресают в воспоминаниях и ощущениях, становясь стихотворными импульсами. Например, любой пейзаж, окрашенный воспоминанием, неизбежно наполняется смыслом, который заложен в самой возможности нашего восприятия, потому что внутренний его смысл невыразим и рассказать о нем мы можем только своими словами.
Повествование о Курбском» «срифмовалось» с бегством на Запад Аркадия Белинкова. И Чухонцеву долго не могли простить эти строки…
Каким бы ни было детство, всегда остается какая-то память о новизне восприятия, и какими бы ни были объекты, которые выхватывает луч воспоминания, они всегда невыразимо дороги уже тем, что воспитывали это восприятие, чему-то его учили. Такая память у Чухонцева о Павловском Посаде.
Вот хрестоматийный «Паводок»:
Здесь, у темной стены, у погоста –
оглянусь на грачиный разбой,
на деревья, поднявшие гнезда
в голых сучьях над мутной водой;
на разлив, где, по волчьему мучась,
сходит рыба с озимых полей,
и на эту ничтожную участь,
нареченную жизнью моей;
оглянусь на пустырь мирозданья,
подымусь над своей же тщетой,
и – внезапно – займется дыханье,
и – язык обожжет немотой.
Вот это самое движение от просто пустыря к пустырю мирозданья и есть один из знаков поэзии Чухонцева.
И наверняка связь Павловского Посада с важными событиями отечественной истории обострила в поэте чувство исторического до такой степени обнаженности, которая позволяла видеть за канвой событий эмоции и душевные движения участников этих событий, что неизбежно соотносило их в читательском восприятии с какими-либо аналогами.
Это качество вело к своего рода предсказаниям. Так, стихотворение «Репетиция парада», написанное за несколько месяцев до введения советских танков в Прагу в 1968 году, содержало следующие строки:
Видит Бог, до сих пор твой имперский позор у варшавских предместий смердит.
Что ж теперь? Неужели до пражских Градчан довлачится хромая громада?
Что от бранных щедрот до потомства дойдет? Неужели один только Стыд?
А «Повествование о Курбском» неожиданно «срифмовалось» с бегством на Запад Аркадия Белинкова. И Чухонцеву долго не могли простить эти строки, напечатанные в 1968 году в «Юности»:
Чем же, как не изменой воздать за тиранство,
если тот, кто тебя на измену обрек,
государевым гневом казня государство,
сам отступник, добро возводящий в порок?
Но стихи Чухонцева – о времени вообще, привязка к конкретным личностям, Дельвигу например, еще и повод к историческим аналогиям:
Век минет, и даром его не труди,
ведь страшно подумать, что ждет впереди.
И честь вымирает, как парусный флот,
и рыба в каналах вверх брюхом гниет. <…>
Прекрасное время! Питух и байбак,
я тоже надвину дурацкий колпак…
Стихи Чухонцева намеренно, вызывающе традиционны в плане метрики и образного ряда. Иногда он отходит к более сложным ритмическим построениям (сверхдлинные строки, оформление стихотворения без разбивки на строки и строфы), но для того, чтобы снова вернуться к привычному рисунку стиха.
Пресловутая «традиционность» компенсируется контрастом (но не противостоянием!) между духовной доминантой и обыденностью, приметами полугорода-полусела, посада: огороды, домашняя птица, ремесла и рукоделья. И история, которой наполнены стиха Чухонцева, растет из этого же «сора».
В советское время было весьма странное деление поэзии, Чухонцева относили к так называемым «тихим лирикам», противопоставляя таковых «эстрадной» поэзии.
Он начал печататься в конце 50-х, но первая книга стихов вышла только в 1975 году, многозначительно названная «Из трех тетрадей» (то есть избранное из нескольких невышедших книг). Второй книги пришлось ждать еще 7 лет.
Чухонцев долгие годы вынужден был зарабатывать литературными переводами. Но, как это часто бывало с большими мастерами, поденщина становилась своего рода подвижничеством, открывая современному читателю неизвестные тексты известных поэтов (например, Роберта Фроста и Роберта Пенна Уоррена) в переводах, которые не стыдно было включить в книгу наравне с оригинальными стихами.
Чухонцев – лауреат национальной премии «Поэт», эту награду он получил вслед за Александром Кушнером и Олесей Николаевой, продолжая, таким образом, линию награждения, что называется, «по совокупности» – не за какое-то произведение, а за весь творческий путь.
И выбор поэтов-лауреатов этой премии также симптоматичен – это традиционная линия отечественной поэзии, обращенная к истории страны и биографии души человека, культурным доминантам и религиозным поискам.
Как сказал сам Чухонцев в речи на вручении ему другой, Пушкинской премии Фонда Тепфера, «вся культура одновременна: и Овидий, и Державин, и Мандельштам – они существуют реально и рядом в том времени, которое времени не имеет, и эта их реальность смущает, сковывает пишущего, подавляет волю <…> и надо иметь великое мужество или полную слепоту и забывчивость, чтобы вышло что-нибудь путное».