«Мы никогда не станем Европой»

На днях в российский прокат выходит фильм «Жить», ставший второй киноработой известного драматурга Василия Сигарева (первым был «Волчок», получивший множество наград). «Жить» – картина о смерти, роковым образом изменяющей существование тех, кто пока еще жив. В трех сюжетах, не связанных друг с другом и развивающихся параллельно, мрачное заснеженное пространство русской провинции становится юдолью скорби, преодоление которой выглядит поистине титанической задачей. Газета ВЗГЛЯД расспросила Василия Сигарева, не только поставившего, но и написавшего эти невеселые истории, о смысле и задачах экстремального кино.

Вообще-то подобные вещи происходят в мире каждые семь секунд

ВЗГЛЯД: Фильм «Жить» – про Россию, или правильнее считать, что он вообще про человеческое бытие, про то, что касается всех независимо от места жительства?

Василий Сигарев: Фильм не про Россию. Когда ты берешь такую тему, не хочется мельчить и пытаться решать какие-то социальные вопросы. Это кино экзистенциальное.

ВЗГЛЯД: Тем не менее, действие происходит в русской провинции.

В.С.: Дело в том, что я очень хорошо знаю таких людей, как те, что показаны в фильме. Даже в Москве мне было бы сложнее снимать – здесь люди немного другие. Кроме того, мы, те, кто живет в России, более скорбны, чем европейцы. В Европе это было бы несколько другое кино, даже если взять ровно ту же тему. А если бы кто-то попытался снять на европейском материале все то же самое один в один, то оно бы просто не сработало.

ВЗГЛЯД: Похожая депрессивная фактура, кажется, есть в северных странах, несмотря на их постоянно упоминаемое благополучие.

В.С.: Дело не в фактуре. Дело в нашем отношении к смерти, в нашем неумении «отпускать» своих покойников. В Европе к этому как-то легче относятся, у них даже кладбища другие. Там нет этой, как бы сказать, энергии скорби.

ВЗГЛЯД: Что же такое, по-вашему, эта русская «скорбность»? Черта национальной культуры, национального сознания?

В.С.: Наверное, да. Так переживать смерть могут только у нас. Может быть, есть еще какие-то народы, у которых это возможно, я не знаю.

На эту тему
• Виталий Сероклинов: Другое кино
• Владимир Бортко: Не все фильмы должны окупаться
• Карен Шахназаров: Война идей будет продолжаться
• Андрей Смирнов: Мне на актуальность глубоко наплевать

ВЗГЛЯД: Понятно. Но тогда получается, что фильм все-таки про Россию.

В.С.: Я имел в виду, что фильм не про Россию сегодняшнюю. Наверное, он про Россию во всей ее временной протяженности.

ВЗГЛЯД: Про русский космос?

В.С.: Да.

ВЗГЛЯД: Предположим, ваше суждение о России верно. Тогда как, по-вашему, следует относиться к тому, что вы описали? Принимать это как данность или считать, что необходимы коренные перемены, оптимизация и модернизация?

В.С.: Мы никогда не станем Европой. Изменить это невозможно.

ВЗГЛЯД: Вы сожалеете об этом?

В.С.: Знаете, когда я наблюдаю современных московских ребят, в которых уже есть что-то европейское, мне почему-то сразу становится неинтересно.

ВЗГЛЯД: Для российского зрительского сообщества характерен следующий ход мысли: Европа хочет видеть Россию в мрачном свете, ждет от нас «чернухи», и новые режиссеры дают Европе «чернуху», работают на экспорт, подстраиваются под антироссийский формат. Сколько можно? Долой режиссеров-вредителей! Что вы на это скажете?

В.С.: Вообще-то Европа, честно говоря, ничего от нас не ждет. В Европе тоже снимаются не самые светлые фильмы, которые потом показывают у нас, вспомним того же фон Триера. С другой стороны, в Европе показывают всевозможный азиатский экстрим, корейский, скажем... Просто европейцам это интересно. Нельзя сказать, что у них есть какое-то специальное желание видеть «черную» Россию. Если уж на то пошло, я считаю, что фильм «Жить» в Европе не очень хорошо понимают. Потому что они не способны проживать те же эмоции.

Жить» в Европе не очень хорошо понимают. Потому что они не способны проживать те же эмоции

ВЗГЛЯД: Так или иначе, если вы скажете обвинительно настроенному зрителю, что не хотели показать Россию в мрачном свете, то он спросит: а почему же у вас тогда все узнаваемо российское связано с убийствами и смертью? Если есть река на фоне бескрайних зимних просторов, то герой в ней утопится. Если есть непрезентабельная провинциальная электричка, то другого героя в ней обязательно убьют характерного вида подонки. Что за очернительство?

В.С.: А что, разве в Америке не убивают? Убивают, и еще больше, и никто этого не скрывает.

ВЗГЛЯД: Но у вас-то про Россию.

В.С.: Ну да, действие происходит в России. А что, у нас не убивают? Я-то как раз такие вещи стараюсь не показывать, сцена убийства в фильме – это две секунды.

ВЗГЛЯД: Но эти две секунды очень страшные. Вы готовы к тому, что половина зала после просмотра выйдет с мыслью: ну вот, еще один режиссер решил нам напомнить, что Россия – это ад?

В.С.: Наверное, такие мысли все-таки появляются не от большого ума. Если бы у меня была возможность снимать где-нибудь в Финляндии, я бы снял это там. Убить человека могут в любой стране, даже в самой благополучной. Скинхеды какие-нибудь, да мало ли кто. Для меня все эти события, и в частности появление тех, кто убивает, – это рок. То есть это даже не зло. Это именно рок, который в какой-то момент запускает определенные механизмы, и их уже не остановить.

#{interviewcult}ВЗГЛЯД: То есть для разговоров о конъюнктуре, которые неизбежно начнутся в отношении вашего фильма, нет никаких оснований?

В.С.: Не знаю, в чем тут конъюнктура. Конъюнктура – это когда ты снимаешь с каким-то четким расчетом. А здесь мы и денег не заработаем, и на фестивалях-то особо ничего не получаем. Сейчас мне важнее всего выпустить фильм в прокат, я уже хочу наконец начать писать новые сценарии.

ВЗГЛЯД: То, что показано в вашем фильме, – это, по-вашему, нечто характерное для повседневной жизни, некая чудовищная обыденность, или все-таки подборка явлений, встречающихся редко? Другими словами, это патология, или это такая страшная норма? 

В.С.: Вообще-то подобные вещи происходят в мире каждые семь секунд. Семь секунд – это информация начала 2000-х годов. Сейчас, наверное, такое бывает даже чаще – в связи с тем, что численность населения выросла. То есть проходит несколько секунд, и запускается механизм горя. А если ты снимаешь фильм, то у тебя есть тема, и ты должен ее раскрыть за полтора-два часа. Это концентрат, ты не можешь его разжижать.

ВЗГЛЯД: Однако вам, вероятно, хорошо знакома негативная зрительская реакция на такой «концентрат». Как быть со зрителем, который не считает общечеловеческой историю о женщине, выкапывающей своих похороненных детей, и воспринимает это как нарочитый макабр?

В.С.: Я согласен, что это не общечеловеческая история. Мне хотелось показать разные состояния, и в том числе совсем «пограничное», когда человек сходит с ума. У меня тетка выкопала своего брата, она тоже не верила, что он умер. Сейчас она в психушке лежит. Разумеется, то, что происходит с героями, происходит не с каждым. Просто мне интересней работать с пограничными состояниями.

ВЗГЛЯД: Можете ли вы сказать, в чем смысл такой работы? Вероятно, результатом должно быть то, что называется катарсисом, но можем ли мы быть уверены, что он гарантированно достигается за счет радикального отхода от нормы?

В.С.: Понимаете, история Медеи – она ведь тоже достаточно «пограничная». Жанр трагедии вообще строится на пограничных состояниях. Если стремишься к тому, чтобы катарсис был по-настоящему очистительным, нельзя иметь дело с какими-то полумерами. Возьмем того же Шекспира – у него, по сути, все совершается в пограничных состояниях. Это вообще свойство драматургии. Даже у Чехова есть такие состояния, несмотря на то, что его драматургия более сухая, европейская.

ВЗГЛЯД: Воскресшие мертвецы в фильме «Жить» – исключительно плод травмированного сознания живых, или здесь возможно мистическое толкование?

В.С.: Я бы сказал, не мистическое, а божественное. Это два разных понятия. Убитый молодой человек, который приходит к своей девушке, – для меня не молодой человек, а Бог. Бог приходит к ней и говорит: живи.

ВЗГЛЯД: Художественный язык таких фильмов, как ваш, должен остаться на территории артхауса, или, может быть, нужно стремиться к его популяризации, пытаться сделать его приемлемым для мейнстрима? И есть ли надежда на то, что это получится?

В.С.: Надежда есть, потому что процент зрителей, которые смотрят подобное кино, растет. Но мне кажется, что кино должно быть разным, чтобы любой человек мог найти фильмы на свой вкус. Я бы не стал настаивать на том, что такое кино, как «Жить», должно заполнить все экраны.

ВЗГЛЯД: Многие считают, что в России у зрителя плохой вкус, что он разучился воспринимать мало-мальски сложные фильмы. По-вашему, его нужно воспитывать?

В.С.: Его можно воспитывать, снимая хорошее кино.