Игорь Мальцев Игорь Мальцев Как неизвестный дрон немцы сделали русским

Здравые возражения типа «лейпцигский дрон выгоден как минимум нескольким сторонам, и Россия точно в этот список не входит» не рассматриваются вообще. Но разумные читатели немецких изданий на их форумах ясно ощущают запах провокации.

10 комментариев
Геворг Мирзаян Геворг Мирзаян Не нужно требовать от Вучича стать русским

Не стоит строить каких-то завышенных ожиданий от «братских» народов. Не стоит делить мир на черное и белое. Мы сейчас не в том состоянии, чтобы, как некоторые другие страны, жить в соответствии с лозунгом «кто не с нами – тот против нас». Нас вполне устроит формула «кто не против нас, тот с нами».

19 комментариев
Вадим Трухачёв Вадим Трухачёв В миграционном цунами Сеуты виноват только ЕС

Миграционный кризис в испанской Сеуте – а он развивается – вновь напомнил об одной из тяжелейших проблем современной Европы. Несмотря на все «теории заговора», винить в ее нерешенности европейские политики могут только собственные недальновидные действия. К правительству Испании это относится в первую очередь.

5 комментариев
1 марта 2010, 16:12 • Культура

Ленин и Колобок

«Весна» Павла Пепперштейна: еще раз о Ленине

Tекст: Кирилл Решетников

Малая проза теперь в России, за редкими исключениями, не котируется. Шансы на внимание со стороны читательских масс имеют, как правило, авторы романов и увлекательного нон-фикшна, но не новеллисты. Не стал мегасенсацией и новый сборник Павла Пепперштейна «Весна», но от этого его рассказы не перестают быть прозой высшей пробы – изобретательной, изящной и по-настоящему оригинальной.

В свое время те, кого принято называть русскими постмодернистами, увлекались ехидной игрой с символами, мифами и историческими концептами. Игрунам было важно лишить сверхзначимые объекты неприкосновенности, довлеющего непреложного смысла, раз и навсегда заданного толкования. А также, само собой, посмеяться над тем, к чему было принято относиться серьезно. С этими целями, в частности, изготовлялись иронические муляжи фольклора и фэнтези, а также смешное чучело сурового реализма.

Колобок, космические ангелы и инопланетянка, изучающая свойство абсента, – полноценные герои книги

Ныне работа в духе Дмитрия Пригова, Егора Радова или раннего Владимира Сорокина не особенно востребована – интеллектуальные галлюцинации вышли в тираж, а затем уступили место чему-то совершенно другому. Наследником смешливой галлюциногенной литературы 1980-х и 1990-х остается Павел Пепперштейн, но то, как он обращается со своим наследием, не соответствует никаким тривиальным ожиданиям. Создатель знаменитой «Мифогенной любви каст», написанной совместно с Сергеем Ануфриевым, не перестает проявлять тонкий вкус и редкостную чуткость, радикально видоизменяя и улучшая то, что ему досталось.

Там, где предтечи Пепперштейна свирепо усмехались или говорили «нет», он либо говорит «да», либо улыбается загадочной улыбкой, и получается первоклассная литература 2000-х.

В сборнике «Весна», как и в «Мифогенной любви каст», отдается щедрая дань советским мифам. Но нет уже никакого грубого пересмешничества, никакой потешной «деконструкции». Вместо фарса – уважение, любовь и добрая ирония пополам с мистикой и психоделикой.

Члены тайного литературного общества, состоящего из корифеев соцреализма, некоторые из которых доживают век в престижном писательском поселке, – титаны духа, разрабатывающие новую религию и ищущие «мистическую пружину советского мира». Ленин – протеже эзотерического «Короля Французской Республики», представляющего собой огромный белый шар и ведущего Францию по пути Совершенства.

Двигаясь в сторону хоррора и фантастики, Пепперштейн скорее не пародирует эти жанры, а просто создает особые их изводы, пусть и не лишенные постмодернистского измерения. Зловеще-непредсказуемый Колобок, космические ангелы и особенно инопланетянка, изучающая свойство абсента в замечательном рассказе «Юмор», − не абстрактные литературные конструкты, а полноценные герои.

В некоторых рассказах «Весны» происходит то же, что и в вышедшей несколько лет назад дилогии Пепперштейна «Свастика и Пентагон»: действие определяют символические и даже просто геометрические объекты, расширяющие сознание не хуже самых уважаемых веществ. Яйцо, с помощью которого вызывают дух покойного советского драматурга, превращается в элемент советского герба, а впоследствии пригождается на Пасху; конструкция из восьми белых дисков, обнаруженных священником-экзорцистом в животе у «пациента», оказывается гостем из будущего.

В пересказе такие сюжеты выглядят невнятными и надуманными, да что там – просто нарочито бредовыми. Но самый главный эффект от белых дисков и всего прочего как раз и заключается в том, что вместо ожидаемой претенциозной игры ума в свои права вступает живая жизнь. Жизнь, плавно перетекающая в мистерию.

Характерная зацикленность на знаках, вопреки всем мыслимым закономерностям способствующая появлению полнокровного, содержательного текста, – чисто пепперштейновский феномен, достойный пристального изучения.

Пепперштейн – из тех, кто умеет смешивать пафос и иронию до полной неразличимости. Слово «мистерия» в применении к «Весне» так и хочется на всякий случай прочно закавычить – вдруг все это просто шутка? Но когда дочитываешь сборник до конца, кавычки исчезают сами собой. Даже несмотря на обилие полушуточных миниатюр, вызывающих ассоциации не столько с Хармсом, сколько с Дмитрием Горчевым.

По сути, Пепперштейн занимается продуктивной алхимией, получая из постмодернистского свинца золото жизнеспособной литературы и наследуя уже не столько Сорокину, сколько Андерсену, Киру Булычеву, Александру Грину и Дмитрию Мережковскому. А такое сейчас редко встретишь.