Выжженное поле

«Дикое поле» Михаила Калатозишвили стало первым и, увы, последним его громким фильмом: коллеги режиссера говорят, что он отдал всего себя этой работе. Нет сомнений, что данная лента останется в истории российского кино – прежде всего потому, что зафиксировала низшую точку падения, истончения человеческого в людях. И одновременно «Дикое поле» останется пронзительной, светлой надеждой на спасение. Сделать один хороший фильм – не так уж и мало для сегодняшнего режиссера.

Сценарий этого фильма был задуман в начале 1990-х, а реализован в конце 2000-х годов, когда главная его тема – сопротивление человека внутреннему и внешнему распаду – казалась уже малоактуальной. Однако прошло всего два месяца после победы Калатозишвили на фестивале «Кинотавр», как грянул кризис − тоже в своем роде распад.

«Такого зрителя почти бесполезно «лечить» – он уже рождается с попкорном вместо мозгов»

Но в широком смысле распад, о котором говорит Калатозишвили, начался не в 1991-м и закончился не с распадом СССР. Это фильм, если угодно, о русской государственности вообще. Режиссер зафиксировал перманентный процесс, который сопровождал почти всю российскую историю. Это констатация ситуации, при которой люди, не сцепленные в общество никакой общей материальной, духовной или какой-либо еще идеей, постоянно находятся на грани исчезновения как общность. Когда у них нет никаких прочных оснований для такого союза, и держится такой союз лишь на соединении веры в чудо и животной живучести.

То, что действие фильма происходит в глухой степи, где единственной точкой, центром, соединяющим это дикое поле с цивилизацией, является не телевизор и не почтовая колымага, а врач Митя, Дмитрий Иванович, исцеляющий людей и животных от всего, в том числе даже от смерти, – есть лишь явная, даже грубоватая метафора. Митя вовсе не герой: просто никого больше не оказалось на пятьсот километров вокруг, и пришлось ему. У него не хватает лекарств, но лечит здесь сама природа; она требует от человека только одного – крепкой веры в чудо, в целительную силу природы. Это тоже метафора. Евангелисты, современники Христа, как свидетельствуют апокрифы, способны были исцелять больных и прокаженных наложением руки, а затем такие чудесные способности постепенно исчезли.

#{photos}Потому что верить стали хуже, как объясняли позднее.

По этой логике ничего нас больше не может спасти: волею судеб мы оказались одни в этой степи (в этом образе фильма отражена, конечно, и индивидуальная неразрешимая проблема каждого человека, который обречен на тотальное одиночество). А если и может, то только вера в наличие таких вот Мить. Именно благодаря таким Митям общество способно сопротивляться хаосу, не рассыпаться в прах. На чем все держится, на что нам надеяться? – спрашивает фильм – и отвечает: на взаимной вере. Люди верят в доктора, доктор верит в высшую силу, высшая сила отвечает людям взаимностью. И мир, который может рухнуть ежеминутно, продолжает держаться.

СССР – это огромное, бесформенное, во многом искусственное образование, которое под конец – в 1980−1990-е – держалось именно на таких дмитриях васильичах. Точно так же, как держалась на них и Российская империя до 1917 года. Так устроена Россия: ее связывают, предостерегают от центробежных явлений такие вот звеньевые веры.

Она не «стоит» на них, как принято писать в пошлых книгах, а держится ими, скрепляется по горизонтали: тысячи таких маяков не явно, но прочно поддерживают ее существование. Как только нарушается пропорция, как только общество убивает своих врачей, учителей, художников – все рушится в мгновение: не на чем держаться.

Дрожащий, покрытый язвами бродяга, бомж, случайно забредший в хибарку к врачу, болен не столько физически, сколько морально: после перевязки он, ничуть не смущаясь, по привычке желает поживиться тем, что есть в доме. Когда доктор попытается ему помешать, тот запросто, не задумываясь, ткнет Митю в грудь каким-то острым предметом. И вот уже самого доктора, истекающего кровью, везут по бескрайней степи его бывшие пациенты, по счастью оказавшиеся рядом.

Врач должен спасать других – но кто спасет его самого? Достаточно нарушить хрупкое равновесие, как все рушится, хотя еще вчера, казалось, было прочно. Восстановить порвавшуюся цепь – хватит ли веры и сил?

Калатозишвили снял всего четыре фильма, первый из них – короткометражку «Механик» по повести Андрея Платонова – еще в 1981 году. Среди его наград – спецприз жюри на МКФ в Мадриде за фильм «Избранник» (1992 год). Но «Дикое поле», конечно, венец карьеры, наиболее титулованная работа.

Сейчас с этим фильмом повторяется та же история, что и со всяким современным произведением, выходящим за рамки банальности, заурядности. Важен не только сам фильм, но важна и реакция на него. Сегодняшний массовый зритель тяжело болен отсутствием кругозора, неспособностью понимать язык символов и обобщений. И даже многочисленные победы фильма – на «Кинотавре», в Венеции, в Котбусе (Германия), на «Амурской осени», «Белом слоне» (премия кинопрессы), «Золотом орле» и «Сталкере», на кинофестивалях в Лиссабоне, Марракеше, Онфлере (Франция) – не гарантировали «Дикому полю» удачной прокатной судьбы.

Такого зрителя почти бесполезно «лечить» − он уже рождается с попкорном вместо мозгов. И большинство современных режиссеров, принимая это как данность, стремятся работать с тем, что есть: то есть подстраиваться под этот глобальный распад, невольно приближая катастрофу.

Однако среди режиссеров находятся и такие, как Калатозишвили, который был обречен быть доктором для своего времени. Словосочетание «лечить зрителя», дискредитированное сотнями пошляков и употребляемое сегодня лишь в насмешливом, негативном смысле, на самом деле означает готовность художника прорасти своим фильмом сквозь зрителя, оставить горький и неформулируемый до конца осадок. «Дикое поле» Калатозишвили и останется таким осадком, таким лекарством: его силу мы еще будем иметь возможность оценить.

ВИДЕО