Максим Соколов: «Киевляне преимущественно все онанисты»

Издательский дом «Ъ» решил объединить идеи фон Юнга насчет киевлян в синтетическое целое, предложив читателям усладиться мечтаниями о том, как после революционного свержения режима нынешние вельможи впадут в ничтожество и станут произносить стандартное «же не манж па сис жур» и «гебен зи мир битте». Формула оптимистического самоудовлетворения, предложенная издательским домом, такова: «Страна ... прозреет и припомнит прежней власти все, что она натворила... Что же именно поведают нам тогда эти VIP-мемуаристы, эти недавние правые руки, верные слуги, пламенные приспешники, красные и серые кардиналы?.. В этом и нескольких ближайших номерах вниманию читателей будут предложены постпутинские воспоминания крупных фигур современной российской политики, смоделированные нашими авторами».

Настоящему деятельному борцу довольно безразлично, что после его победы скажут и напишут нынешние вельможи

Некоторая жалкость такого оптимизма в том, что настоящему деятельному борцу довольно безразлично, что после его победы скажут и напишут нынешние вельможи. Его больше интересует, что он сам станет делать, ибо настоящая политика обращена в будущее. Если же главный и сладострастный смак заключается в оптимистическом представлении того, как люди, ныне сильные и знатные, испытают на себе различные тяготы и лишения – значит, такой оптимист не способен ни к настоящей борьбе, ни к настоящей политике.

Правда, с оптимизмами такого рода следует быть поаккуратнее. Все-таки написанное специально для оптимистов «Пророчество Казота» было опубликовано в 1806 г. – два с лишним века назад, и за такое время кое-что можно было бы и усвоить. «Мне кажется, это было вчера, а между тем случилось это еще в начале 1788 года... Все сошлись на том, что революция не за горами, и уже принялись высчитывать, как скоро она наступит и кому из присутствующих  доведется  увидеть  царство разума собственными глазами».

«Можете радоваться, господа, – сказал он (Казот. – М. С.)  как  нельзя  более серьезным тоном, – вы все увидите эту  великую  и  прекрасную  революцию, о  которой так мечтаете. Вы, господин Кондорсе, кончите свою жизнь на каменном полу темницы. Вы умрете от яда, который, как и многие в эти счастливые времена, вынуждены будете постоянно носить с собой и который примете, дабы избежать руки палача. Вы, господин де Николаи, кончите свою жизнь на эшафоте; вы,  господин  де  Байи, – на эшафоте; вы, господин де Мальзерб, – на эшафоте...»

Завершилось же все диалогом со знатной  дамой: «Вы правы, сударыня, у вас не будет духовника, ни у вас, ни у  других. Последний казненный, которому в виде величайшей милости даровано будет право исповеди...» – «Ну же, договаривайте, кто же будет этот счастливый смертный,  который будет пользоваться подобной прерогативой?» – «И она будет последней в его жизни. Это будет король  Франции».

Благодаря лагарповскому тексту про Казота обычай воздерживаться от опасного празднословия и не будить лихо, пока спит тихо, был вроде бы довольно укорененным. Но в данном случае оптимисты взяли за образец не Лагарпа, а Лагина, автора «Старика Хоттабыча» и иных занимательных романов. Один из них, «Патент АВ», уже был использован для переделки под названием «Роисся вперде», теперь в переработку взяли другую книгу Л. Лагина «Голубой человек». Сюжет книги основывается на том, что молодой человек коммунистических убеждений неисповедимым путем попадает из хрущевской Москвы 1959 г. в Москву года 1894-го. Там он пытается развернуть классовую борьбу, попадает за это в тюрьму и там составляет речь, с которой намерен обратиться к царским судьям, провозвестив им их будущее: «Вот поэтому то и мне так занятно следить за вашими спокойными лицами, за вашим уверенным поведением, что я ясно вижу вас совсем иными. Вы сейчас спокойны, а станете ужасно нервными. Сейчас вы горды, а тогда у вас будет взгляд, как у кролика, – робкий такой, заискивающий. Вы будете скрывать, что когда-то были важными царскими, чиновниками, что у вас были большие чины, имения, знатная и богатая родня. Вы будете мечтать о родственнике – рабочем, крестьянине, служащем, продавце в лавке, пожарном, сапожнике, портном, на худой конец – даже о золотаре, мечтать так, как сейчас мечтаете о том, как бы вдруг оказаться родственником царя, или министра, или миллионера фабриканта.... Ваши дети будут стыдиться вас. Кое-кто из них будет даже пытаться пробраться в ту партию, которая сейчас еще только складывается, но которая, не пройдет и четверти века, станет во главе революционной рабоче-крестьянской России». О голоде, тюрьмах и трупах герой в своей речи, эффект от которой он репетировал на благодушном надзирателе, не стал рассказывать – так на то и коммунист.

То, как Л. Лагин нашел благодарное признание в потомстве, – это, бесспорно, любопытный факт литературной жизни. Станет ли такой сладострастный оптимизм фактом общественной жизни – вопрос иной. Опыт показывает, что к такому смакованию склонны далеко не все. Недаром в романе благодушный надзиратель лишь констатировал: «Это на тебя одиночка действует с непривычки, вот у тебя ум за разум и заходит». Продвинутая аудитория оптимистов вроде и не в одиночке сидит, а вроде и на той линии.

Возможно, такая неготовность смаковать будущее объясняется тем, что если это будущее все-таки настает, оно оказывается столь богатым на события, что никому нет дела до злоключений бывших вельмож. Кто-нибудь интересовался в 1992 г., как обстоят дела у не вписавшихся в поворот членов ЦК и Политбюро, кто-то злорадствовал? Как-то особо и никто, у всех довлела дневи злоба его.

В описываемом случае явно переоценили питательность таких чувств, как месть и ненависть. Тем более в варианте оптимистического самоудовлетворения.