Андрей Архангельский: Банальность без зла

Ливия состоит из племен: естественно, племя, к которому принадлежит лидер Каддафи, занимает все высшие должности в государстве, военная элита – не исключение. Соплеменники всем обязаны лидеру и будут сражаться до конца. Этой средневековой логикой объясняется средневековая жесткость, с которой Каддафи и его сторонники подавляют оппозицию – при помощи артиллерии и авиации. Кроме того, вся жизнь этих людей прошла при Каддафи (он правит уже 42 года), то есть ливийская элита лояльна режиму вдвойне – просто потому, что не может представить альтернативного существования.

Для того чтобы почувствовать грань между не преступным государством и преступным, также нужен вкус. Эту грань нельзя «понять» – ее можно только почувствовать

Тем удивительнее, что даже среди ливийской элиты находятся те, кто сегодня уходит в отставку, отказывается стрелять в народ и попросту сбегает из страны (мы не знаем, сколько военных и чиновников уже перешли на сторону оппозиции).

Первыми ушли семеро послов, включая посла в Лиге арабских государств Абделя Монеим аль-Хони и посла в Китае Хусейна Садика. В отставку подал министр юстиции Ливии Мустафа Абдел Джалил в знак протеста против применения силы к демонстрантам. Двое пилотов ливийских ВВС отказались бомбить людей и сбежали на Мальту. Даже министр внутренних дел Ливии заявил о поддержке «революции 17 февраля».

Получается, что история все-таки учит. Понятие «преступление против человечности», ставшее общеупотребительным после Нюрнбергского процесса, укоренилось даже в сознании ливийской элиты, надежно укрытой, казалось, от всех мировых ветров. Это определение уже нависает над ними в качестве вероятного приговора и заставляет спешно делать выбор.

Между тем еще 65 лет назад, после того как были осуждены главари и нацизм как таковой, с этим определением далеко не все было ясно. Правосудие зашло в тупик, столкнувшись с многочисленными «техническими исполнителями зла», гражданскими и военными чиновниками. Получалось, что люди «сотрудничали с преступным режимом», юридически еще «не зная», что он преступен. Наказывать этих людей было труднее, поскольку они отвечали так: «Мы выполняли приказы (распоряжения) государства. Мы вели себя как законопослушные граждане (военнослужащие), которым, к тому же, за неисполнение по законам военного времени грозила бы казнь. А про Освенцим, от которого волосы встают дыбом, мы, само собой разумеется, ничегошеньки не знали, а то бы, конечно, все как один встали бы против проклятого Гитлера».

Заметим, что нацистская Германия была легитимным и всеми признанным государством (как, например, и Ливия сегодня). Судить людей за то, что они были законопослушны, абсурдно; в противном случае подрываются основы любого государства, которое по общему определению есть инструмент насилия и принуждения. В результате многие нацистские бюрократы отделались малыми сроками, продолжали работать, выходили на пенсию и неторопливо встречали цивилизованную старость.

Почти 50 лет назад – в апреле 1961 года – в Израиле начался процесс над Адольфом Эйхманом, который отвечал в гестапо за «окончательное решение еврейского вопроса». Здесь была попытка вглядеться в зло пристальнее: процесс шел около полутора лет, с соблюдением всех правовых норм. Он описан в книге «Банальность зла» Ханны Арендт, которая, по сути, высмеяла попытку «объективно» осудить нацизм в лице Исполнителя. Эйхман, чье имя в сознании миллионов равносильно понятию Зло, лично «не убил ни одного еврея и ни одного не еврея». Он занимался бюрократией – организацией и налаживанием массового убийства людей – и просто хотел «хорошо сделать свою работу».

Если Эйхман и мог чем-то поразить, так это полным отсутствием личностных качеств. Он был «невероятно нормальным человеком»; явно не шекспировским персонажем, а кафкианским. Курьез был еще и в том, что Эйхман с детства страдал легкой формой афазии (системные расстройства различных форм речевой деятельности). Речь афазиков характеризуется бедностью лексики, они редко употребляют прилагательные, наречия, описательные обороты, почти не используют и не понимают пословицы, поговорки.

Соответственно, то, что мы называем рефлексией, у Эйхмана почти отсутствовало – как и образное мышление, и способность к абстрагированию и самоанализу. Он не имел в распоряжении тех сотен слов, которыми мы пользуемся для описания ужасного или прекрасного, для описания наших чувств (соответственно, не был способен и чувствовать?) В течение всего процесса он не мог понять, в чем его обвиняют (то, что такая линия защиты была и наиболее выгодна Эйхману, не меняет сути дела). «Он не способен был произнести ни одной не клишированной фразы», – пишет Арендт. Ему был знаком только один язык – бюрократический: «Общение было для него невозможным  не потому, что он лгал и изворачивался, а потому, что он был защищен самой надежной защитой от слов и самого присутствия другого человека, а значит от действительности как таковой».

Одно из главных открытий Арендт: Эйхман не был злодеем и даже юдофобом; его вина состояла только в том, что он не был способен отличать добро от зла. И что тому виной – государство или психическая болезнь – опять же, неважно. Важно, что исполнителем преступных приказов становится по преимуществу тот, кто не способен давать этическую оценку происходящему. Говоря еще проще – тот, кто ничего в связи с этим не чувствует.

Это наблюдение ничего как будто не доказывает: история знает и многих блестяще образованных нацистов. Но эти процессы и эти размышления привели в результате к принципиально новому этическому постулату ХХ века: одного послушания государству недостаточно для оправдания человека, он еще обязан слушать и спрашивать свою совесть.

Это крайне трудно осуществить на практике, но даже сама постановка вопроса кое-чему мир научила. Ни этнические/религиозные, ни государственные/политические интересы не могут служить высшим критерием легитимности; кто бы ты ни был – военный, чиновник, работник спецслужб – приказы государства нужно измерять высшей меркой – общечеловеческой. Потому что если вдруг твое государство будет признано преступным, то судить тебя будут в конечном итоге не за то, что исполнял приказы, а за то, что ничего в этот момент не почувствовал.

Чем руководствовались ливийские чиновники, послы или военные пилоты – неважно: важно, что они почувствовали ту грань, которая отделяет законное государство от преступного, отдающего приказ на уничтожение собственного народа. Это довольно курьезно, но для того чтобы осознать грань между не преступным государством и преступным, также нужен, в первую очередь, вкус. Эту грань ведь нельзя «понять» – ее можно только почувствовать (что блестяще подтверждает история с Эйхманом). Те, кто служили государству 20, 30 лет, отказались ему служить после приказа бомбардировать и обстреливать мятежные города. Они почувствовали, что какая-то грань перейдена, что-то важное разрушено и убито не только в физическом смысле; и все остальное, включая собственный статус, уже неважно. Как тут не поверишь в прогресс человечества и в то, что мир, в очередной раз ужасая, все же меняется к лучшему.

И напоследок – скептикам, которые считают, что Twitter и Facebook* мало что изменили в этом мире. Сами по себе они, конечно, не сделали людей лучше, но самим фактом существования они оказывают влияние на этический выбор людей. В том числе и  тех, кто сейчас, в эту минуту, в Ливии решает для себя, на чьей он стороне – добра или зла, при всей кажущейся смехотворности пафоса. Аккаунт в социальной сети – это банальность нашего времени. Таким образом банальность, которую обвиняла Арендт и которая раньше была молчаливой соучастницей зла, сегодня от этого зла предохраняет. Еще это гарантия того, что никто из «технических исполнителей» массовых убийств уже не вправе сказать: «Я не знал, что происходит». Прогресс и прозрачность, таким образом, имеют прямое влияние на мораль ХХI века и страхуют нас от появления новых Эйхманов.

* Организация (организации) ликвидированы или их деятельность запрещена в РФ