«Гражданское общество наоборот»

Западная теория гражданского общества предполагает, что у людей есть некий частный интерес, но поскольку этот частный интерес является типичным, одинаковым для большого количества людей, то они объединяются, и тогда сумма этих частных интересов превращается в общественный интерес. То есть они коллективно начинают свои интересы защищать и осознают свои частные интересы в качестве общественных. И к тому моменту начинается демократия в современном понимании. Поэтому у вас будут профсоюзы и объединения работодателей, филателистов и собаководов, экологов, которые борются против собаководов, и так далее.

Картина западного гражданского общества опирается на такого сознательного, добросовестного бюргера, который очень хорошо понимает, чего он хочет, что имеет и что защищает, который при этом уважает другого бюргера, у которого несколько иные потребности и проблемы. Путем демократического торга они приходят к соглашению, а сам бюргер возвышается над собой и становится чем-то большим, чем просто обыватель, начинает осознавать понятие гражданского интереса и где-то даже может поступиться собственным интересом ради более высокого уровня гражданской ответственности.

Был момент в середине 2000-х годов, когда показалось, и мне в том числе, что у нас пусть медленно, пусть не очень стабильно, но движение идет по этой же схеме. Но в последнее время мой опыт работы с социальными движениями показывает иную, достаточно парадоксальную картину, не похожую на то, что мы видим на Западе.

Когда смотришь на конфликт гаражников в Петербурге, когда власти сносят гаражи, а люди эти гаражи защищают, первое, что ты думаешь, – гаражники встают на защиту своих гаражей, дают бой властям, олигархам, героически сопротивляются. На самом деле картина получается почти обратная. Как раз среди гаражников в Питере лишь меньшинство защищало свои гаражи. Мне говорили, что так или иначе процессом затронуты, допустим, 100 человек, а на защиту, скажем, гаражей вышло 12–15 человек. А вот зато помогать им со всего города съехалась куча всякого народу, которые не имеют никакой материальной заинтересованности в этих гаражах, но которые видят здесь проявление гражданского сопротивления, проявление несправедливости, или им просто власти надоели. Вот тут набирается толпа народу. И эта толпа действительно бросается под бульдозеры, ложится на пути ОМОНа, и потому уже заводит некоторое количество заинтересованных лиц: «Ого! Из-за нашего-то дела люди дерутся с милицией. А почему бы нам тоже им немножечко не помочь».

Очень похожая ситуация с Химкинским лесом. Сколько химчан участвовало в этом сопротивлении и сколько народу со всего города и со всей страны собралось участвовать. В Химках было и есть определенное сопротивление, более того, опрос общественного мнения говорил, что химчане против сноса Химкинского леса, но не более того. Они против и все – сидят дома и по телевизору смотрят, как какие-то анархисты приехали в их город их защищать. Они сидят и сочувствуют этим анархистам, очень за них переживают.

У нас возникло некое извращенное гражданское общество, в котором все наоборот. Но в этом есть что-то очень русское и на самом деле очень возвышенное. Для нас все идет не от частного интереса, когда бюргер возвышается, а ровно противоположным образом. Человек, вдохновленный общими идеями, понемножку начинает понимать, что есть еще частные интересы, которые тоже нужно решать. И это необязательно его личные вопросы. Он просто понимает их значимость.

Это по-своему замечательная черта нашего общества. Солидарность развивается быстрее собственного интереса. Да, это парадокс. Да, это очередная русская загадка, но она объяснима, исходя из нашей истории, культуры и социальной ситуации. Человек, в общем, не очень верит в успех. Если так, то почему он дерется? Ради принципа. Ради принципа человек может бороться даже тогда, когда понимает, что будет побежден. Это замечательная черта, которая в обществе еще осталась и которая дает надежду на будущее.

Источник: Russia.ru