Признавая «историю», мы таким образом признаем и «смысл». Отсюда задача мышления, взятого в самом широком плане, – это не что иное, как смыслоизвлечение. Литературная критика – частный пример такого мышления, условно ограниченного рамками жанра.
Очевидно, что подобные условные рамки есть и в значительной степени необязательность. Охота за смыслом их то и дело переступает. Нарушение границ происходит тем чаще, чем яснее и важнее для критика то главное, ради чего он, собственно, и поднялся на свою работу. То есть я говорю о смысле.
Хотя самое близкое, непосредственное дело художественной критики – это экспертиза, определение художественной ценности с последующими либо подтверждением ценности, либо выбраковкой того, что этой ценности не имеет, – на практике критика всегда втянута (и почти всегда охотно, если вообще не по своей инициативе) во все что ни на есть животрепещущее.
Это закономерно.
Жизнь целиком – главный смысл и главное смыслообразующее. Занимаясь смыслоизвлечением, было бы в высшей степени непоследовательно отгородиться от источников смысла жанровой загородкой или поставить перед собой любое другое ржавое сито: литературоведение или лингвистику, психологию или социологию...
Ограниченная и суженная, любая узко взятая научность с вселенскими претензиями сослужит только дурную службу. Сработает сама на себя.
Рождение
В наши дни количество людей, обладающих полноценным художественным сознанием, близко к нулю, а сами художественные ценности не играют никакой значимой роли
Следуя объективным законам живого, в поисках живого смысла критика обречена выходить за рамки предмета литературы. Собственно, нет такой области, в которую она бы не вторгалась, очевидно предпочитая те, где в данный момент происходит и творится эссенциальное.
Согласившись с тем, что Искусство – это работа, выполняемая в пользу Красоты Художником, мы сразу же затрагиваем гигантский по протяженности и безмерный по содержанию период истории. От Античности до Нового времени. Касаемся явления, раскрывшегося во всей полноте в результате длинного ряда исторических уникальных и тончайших синтезов.
Чистая интуиция Красоты, данная Античности, должна была дожидаться появления христианства, а после терпеливо пережидать столетия Средневековья, чтобы на его излете соединиться с индивидуальным, внеконфессиональным и поэтому свободным волением художника и сделаться в итоге содержанием его (само)выражения.
«Личное» как таковое в дохристианскую эпоху существовало лишь в зачаточных формах, и именно христианству человек обязан своим «богоподобным образом». Но для того чтобы стать Творцом самому, человеку еще предстояло экспроприировать этот «образ» у Бога, сделав его достоянием индивидуума.
Поэтому свободное Искусство – всегда личное и всегда индивидуальное воплощение интуиций Красоты. А Художник – тот, кто, обладая индивидуальным сознанием, создает уникальные образцы, выражающие личные отношения с Красотой.
Таким образом, становление художественного сознания и становление художника как типа заняло три исторические эпохи – Античность, Средневековье, Возрождение, – чтобы отлиться в хрупкое и драгоценное романтическое искусство – единственный полномасштабный представитель художественного сознания во всей его красе. Могуществе и великолепии.
Дальнейшая история стала историей упадка.
Разумеется, говоря о «расцвете» и « упадке», мы имеем в виду прежде всего векторность и тенденцию. Так, в эпоху Гомера можно отыскать черты полноценного Искусства, проглядывающие сквозь эпическую бесхарактерную муть.
Смешно было бы утверждать, что художник и искусство возникли вдруг, ровно по часам, когда пробило двенадцать, т.е. аккуратно в начале Нового времени. В какой-то определенный, единственный, зафиксированный и задокументированный момент. Это не так.
Чем ближе к Новому времени, тем чаще среди ритуально- и орнаментально-прикладного встречаются напряженные образцы художнического самовыражения. Повсюду, в любых жанрах, в областях самых разнообразных эстетических практик. Вплоть до, скажем, традиционно прикладного, считавшегося «низким» в ювелирном деле (Челлини).
Живое не укладывается в схемы, хотя и подчиняется объективным законам живого развития, которые мы и пытаемся проследить.
Сказанное верно и для противоположного хода вещей.
О «смерти искусства» и «смерти художника»
Путь, по которому пошло развитие, так сказать, дорога, избранная цивилизацией, имеет свои безусловные преимущества. Отрицать их было бы нечестно, да и попросту нелепо.
Все мы пользуемся достижениями цивилизации, они давно уже стали не только привычными для людей, а, более того, стали человеческими привычками. Сделались частью нас. Электричество есть очевидно не только функциональный свет, но еще и уют, а телефон – не только средство коммуникации, но и наши дружбы, привязанности, комфорт, безопасность.
Мы, люди, тщательно перемешаны с наукой и прогрессом, с современным трудом и производством.
Мир невозможно разделить – на его организацию и нас. Все идет вместе.
Этот научный, прогрессивный и рациональный мир последовательно поощряет в человеке те качества, которые ценны существующему миру. И человек последовательно и послушно эти ценные качества в себе развивает и культивирует. А развиваясь, одни качества – нужные, а от этого востребованные – получают первенство над другими. Любое развитие всегда происходит за счет чего-то.
Общество массового потребления, поставленное на постиндустриальные колеса, – это производство с расчетом на массы. На среднестатистическое. Которое и есть самое значительное определяющее нашего времени.
Практически это означает, что есть создатель и потребитель пресловутого массового продукта. Он, выступая в одном лице, – цель, средство и вся совокупность промежуточных между целью и средством. Иными словами, жизнь заполнена массовым. Производством, потреблением и отношениями.
Вряд ли стоит тратить время и объяснять, что массовое есть противоположность не только уникальному, но и индивидуальному.
В результате, начиная с развития промышленности, прогрессируя и набирая темпы, вплоть до сегодняшнего дня, актуальная общественно-экономическая модель, сделав и создав многое, многое и уничтожила.
Одна из потерь – уникальное художественное сознание, растворившееся в стандартах массового.
С вытекающей отсюда «смертью искусства» и «смертью художника».
На этом месте снова стоит отметиться повторением: «смерть искусства» и «смерть художника» – это понятия не из области свершившегося (или способного свершиться, завершиться). Это тенденции.
На их основании смело можно сказать, что в наши дни количество людей, обладающих полноценным художественным сознанием, близко к нулю, а сами художественные ценности не играют никакой значимой роли.
Что не исключает возможности появления и существования отдельно взятого (для примера, а не для возбуждения нездоровой зависти) Дмитрия Воденникова . Впрочем, никакое множество талантов не опровергает положения о «смерти искусства».
Частности не входят в противоречие с общим объективно обусловленным. Как яркие звезды на небосводе – ночные светила – не опровергают своей яркостью и светом сам факт ночи, а, напротив, лишь подтверждают его, так и сияние звезд поэзии лишь подтверждает затмение Искусства.
К сожалению, эта простая мысль никак не дается ни «оптимистам», ни «пессимистам», выражающим мнения о процессе. Одни пенятся энтузиазмом, доказывая, что мы переживаем второй Ренессанс, предъявляя в доказательство тонны свежеизданной бумажной мануфактуры, другие, кажется, всерьез ожидают, что письменность как таковая сойдет на нет, а всякое творчество иссякнет.
В результате самое главное понимание остается нераскрытым, самое важное – незатронутым. Историческая объективность общественно-культурной динамики, по своей природе ровно такая же, как и объективность законов природы, упорно ускользает от гуманитариев-интеллектуалов. В связи с этим возникают уже совсем анекдотические аналогии:
В школе учитель объясняет ньютоновский закон:
– Дети, все тела, находящиеся на Земле, подвергаются воздействию земного притяжения. Притягиваются к Земле. Понятно?
– Учитель, а как же дым?
– Что дым?
– А дым-то кверху поднимется.
Скорее мертв, чем жив
Художник и Искусство изжиты исторически. Объективным ходом истории. Существование условного Воденникова (дым кверху поднимается) не свидетельствует о противоположном.
Для наглядности возьмем отвлеченный пример.
До сих пор ведь можно встретить графа или князя, кровного потомка знатных родов. Но это не значит, что эпоха феодализма вернулась или возвращается или что мы видим этих людей в их прежнем общественном значении. Они – сувениры, архаика, случайность, живописный эпизод. Они – никто.
Закат длился долго, и еще Сервантес писал свой великий роман о Рыцаре печального образа – о последнем из благородных.
Кого мы называем (если еще называем) рыцарем сегодня? Просто галантного человека. Да и то стараемся не злоупотреблять. «Рыцарь» – воспринимается не без насмешливо-пренебрежительного оттенка.
Попробуйте на вес, прикиньте на руке что было: землевладелец, вассал своего сюзерена, хозяин земли, член религиозного ордена, воитель Гроба Господня – средоточие и живой символ современной ему культуры, политики, религии, цивилизации. Центральный персонаж. Прошел путь до малоупотребительного слова в словаре.
Ну где сегодня можно встретить графа или князя, каковы их роль и значение? Гость на презентации. Сувенир. От суверена до сувенира – это длинный исторический путь. Он пройден.
Слово «рыцарь» осталось. Его изначальное историческое значение вымерло. Невозвратимо ушло в прошлое. В результате объективных исторических перемен.
Все то же самое с «художником» и «искусством»: слова остались, смысл вымер.
Объективно и необратимо.
Квалифицированная работа литературной критики требует ясного понимания исторической природы художественного сознания и исторически обусловленных изменений этого сознания. Анализ актуального, чтобы не выродиться во вкусовщину, просто обязан иметь фоном преисполненную смыслом ретроспективу. Ни одна современная эстетика не возникла на пустом, от сырости. Все явления имеют глубокие корни.
Так уж получилось, сложилось, опять-таки, по сугубо историческим, уже советским, причинам, что литературная журналистика, критика, гуманитарная сфера, считавшаяся чистой, бесхлопотной и доходной работенкой, доставалась дочкам, зятьям и внукам и передавалась по наследству, как московская прописка. Поэтому гуманитарная мысль и впала в то скудное состояние, в котором по сей день безвылазно и пребывает. «У моей-то по математике двойки, по химии не тянет, с физикой никак, биология – нули». Где бы сказать прямо: «Дочь у тебя клиническая идиотка» – говорят: «У ребенка отчетливые гуманитарные способности».
Получили. Мыслителей.
Диалектика – слишком сложный и дорогой инструмент, чтобы им могли пользоваться недоумки и недоучки. Мамкины дочки и бабулькины внучки.
Литература благополучно существовала до появления Искусства, и разумеется, что она Искусство переживет. Уже фактически пережила. Интеллектуальная, общественная жизнь и творчество совсем не требуют в обязательном порядке присутствия Художника. При этом утрата Художника и Искусства – потери вовсе не пустяковые. Скорее роковые.
Последняя связь со сферой высокого современным человеком утрачена. Утрачен источник чистого сверхгедонистического наслаждения. Вместе с Художником ушел мощный, независимый, героический тип, безоглядно противопоставлявший живую совесть тупым и закоснелым догматам общественной морали.
Скончался тип труженика, независимый от материального вознаграждения, поскольку главной оплатой для него было иллюзорное золото мечты и счастье вдохновения.