Владимир Мамонтов: Про щенка

Тусовка все знала, шушукалась, осуждала, но кто-то покрывал – кто-то высокий и могущественный, и все затихало.

Я, в силу недостаточной природной утонченности, на Плетнева и так не ходил – ни разу. Так что эту вахту отстоял. Находился на переднем крае борьбы – и пораньше многих.  Прошу мне засчитать за участие в бойкоте. Потому что я в принципе согласен: нечего таких повожать. А также я знаю, что моей доброй знакомой лучше не перечить: встретит еще в людном месте, спросит нежно: «Так ты, значит, за педофилию?» И выльет чего-нибудь за шиворот.

Дело даже не в том, что щенок голубой! Он, прежде всего, щенок! То есть особь не половозрелая!

Я о действенности подобных мер. Добьемся ли мы результатов? И каких мы, собственно, хотим добиться?

Недавно Александр Новиков, шансонье, сделавшийся директором Уральского театра эстрады, запретил «Голубого щенка». В этом спектакле взрослые актеры – Пират, Кот и прочие – взаимодействовали с одетым в голубой комбинезончик ребенком. То поднимут его. То погладят.

Как хочешь, так и понимай. Если допустим, ты непроходимый постсоветский одуванчик, то, конечно, это просто метафора одиночества. Этнического, гендерного, ментального – словом, высокие отношения. Что в случае с советским мультиком «Голубой щенок» и происходило. Все слушали «Я рыба под названием пила», никому не приходило в голову что-то запрещать, и только мои тогдашние добрые знакомые подмигивали: «Так ты понял, про что это?» Тайный слой мультика сплачивал тех, кто его видел.

И они его вовсе не осуждали! Напротив, это казалось хорошей доброй фрондой: исподволь позащищать тех, кого сажают в тюрьму за маленько другую, не гетеросексуальную конфигурацию процесса, который Валентин Катаев устами откровенной дамы в «Алмазном моем венце» (тоже вовсе не запрещенном) называл «сладостным» – в стиле Игоря Северянина:

Так я зову соседа с ближней дачи.

Мы совершим с ним сладостный процесс,

Сначала так, а после по-собачьи.

Но если ты человек современного, улучшенного по сравнению с советским типа, то тебя уже бросает в дрожь: по-собачьи? Это полбеды! Дело даже не в том, что щенок голубой! Он, прежде всего, щенок! То есть особь не половозрелая! Лопоухая. Трогательная, с несоразмерно большими лапами.

То есть педозоофилия тут является метафорой педогомофилии!

Вот где собака зарыта! Вот чего не распознали даже самые распродвинутые добрые знакомые в далеком советском мультяшном прошлом. Вот куда мы ныне шагнули в понимании природы человека! Вот насколько стали чище и глубже! Директор Новиков, подозреваю, все это увидел, ужаснулся и запретил.

Но не насовсем. Вскоре, по словам того же Новикова, на уральскую сцену выйдет другой, обновленный «Голубой щенок»; там главного героя будет играть взрослый актер. В голубом комбинезоне по размеру. Или актриса. Что даже лучше, но я не настаиваю. И уже их будут брать на руки с тайным смыслом – или без? Поднимать. Гладить и т.д. Есть возражающие?

Нету. Ну, почти нету. Дело времени: Лужков уйдет – и гей-парады в Москве сразу разрешат.

По мере продвижения к нашим озаренным удивительными знаниями о человеческой природе временам, мы многое поменяли местами. Чайковский раньше был композитор, нетрадиционная сексуальная ориентация которого не мешала всем наслаждаться чудесной музыкой. Потому что ориентация была на полагающемся ей заднем плане (поймал себя на том, что написал двусмыслицу, лучше «в тени»). А талант у авансцены. На свету. Никому не пришло бы в голову бойкотировать Первый концерт, потому что «сладостный процесс» Чайковский понимал не так, как большинство.

Теперь же жуткий, бездарный, чудовищно мерзкий гражданин дает с утра до вечера концерты на Первом, Втором и прочих, его ориентация на свету, на авансцене, а талант, поскольку его нетути, гм, на заднем плане. И прогнать гражданина нельзя, ибо он символ толерантности. Он пакостно шутит даже с фольклорными старушками, которых едва не послали в самый содом – на «Евровидение». А им и спрятать некуда свое достойное, чуть брезгливое отношение – камеры кругом.

Чайковского же нет вообще нигде! Даже на «Культуре».

По мне вся эта шумиха с педофилией – еще и от скрываемой, прямо по старику Фрейду или по старику Достоевскому, уверенности, что вообще-то «все дозволено». Как заявляет знаток темы Полански, «каждый хочет спать с тринадцатилетней девочкой». Но пока мы с этим не согласны, от этой ужасающей уверенности, подкрепляемой ежечасно Интернетом, телевидением, кино и прочим, делается страшно нам самим: у нас же дети, внуки.

Страшновато нам – но не всем.

Обойду опасную тему юной Джульетты, безответственной болтовни о том, где границы, набоковщины, кэрроловщины и прочего олитературивания, персикового пушка на коже и т.д. Читающий «Лолиту», скорее всего, безопасен. И не он крадется улицей поселка Верхние Выдры, приглядывая малолетнюю жертву. Обратимся к скучным вещам: к статистике сексуальных посягательств на детей.  Еще десять лет назад в Америке  34% правонарушителей были членами семьи, а 59% – знакомыми ребёнка. Незнакомые люди составили лишь 7%. Обратимся к возрасту «дололитному». Тут доля членов семьи составила 48%, когда жертвам было до пяти лет, и 42% в отношении детей до 12 лет. Незнакомые дяденьки – опять в подавляющем меньшинстве.

У нас дело обстоит иначе – беспризорных детей больше, безответственных семей – тоже. Но суть не меняется – эта зараза не снаружи, она внутри, и мы боремся с известными нам примерами, но не с  тем, что незаметным, а скорее, незамечаемым ядом проникает в  душу. Уже проникло. И дело не только в детях. Просто их жальче.

Давайте посчитаем, что у нас можно, как говорится, белым днем и без ограничений. Какие крепости уже сданы – по сравнению с проклятым советским прошлым, когда «Голубой щенок» не пугал. Кровь, насилие, жестокость, шутки про наркотики – легко. Обсуждать в прямом эфире брак с 14-летней и ее роды – запросто. Подробно описывать нетривиальную смерть актера Дэвида Кэррадайна – вполне. По-базарному собачиться под видом актуальных шоу – полушка за десяток. Тела красивого мужеска и женска полу – с рассвета до заката. Сто серий о разных видах издевательств над детьми – пожалуйста, но с насупленным видом, под лозунгом страшной борьбы за, а также и против. Голых девок косой резать – без возрастных ограничений. Матерщина – обычное дело. Плюс Интернет – с чудесами свободного доступа ко всему порочному, притягательно-гнилому и увлекательно-грязному.

И все это мы с хрустом жуем, аж за ушами трещит. По сто порций в сутки. И некоторые из нас внедряют увиденное в жизнь, а матерщину – каждый второй.

Уж если брутальный, грубо, но заслуженно метивший всю нашу попсу ясными словами Новиков только против педофилии, а на остальные неизбежные аллюзии будущего спектакля смотрит обреченно, то значит, остался последний редут. Ребенок. Его, падла, не тронь. А все остальное... а все остальное, получается, можно. Бывает так?

Захочешь от всего этого в филармонию – а нельзя, там Плетнев Чайковского играет.