Чем ужаснее персонаж, тем эффектнее и семантически насыщеннее его обиталище.
Феномен телестудии уже давно вызывает у меня искреннее любопытство. Смотришь на убранство очередных ток-шоу или шоу – и думаешь: неужели наш коллективный внутренний мир действительно в таком состоянии? Он чрезвычайно далек от патологии. Но штуки две-три мании тут налицо. Здоровые такие, нормальные мании.
Самое горячее увлечение сейчас – это диваномания. От белоснежных диванов и кресел в «Пусть говорят!» до кремового бескрайнего дивана в «Жизнь как жизнь» по 5-му Петербургскому каналу. От алых, растекающихся, как кровь, диванов в студиях «Звезды» до веселеньких диванчиков для сладких парочек ведущий/ведущая + гость/гостья телестудии на периферийных каналах. Если раньше говорили, что телевидение – это говорящие головы, то теперь впору признать, что телевидение – это люди, сидящие на диванах, а уж зачем они там сидят – это второй вопрос. То ли ждут, когда им дадут поплакать крупным планом, то ли хотят кого-то поучить жить, то ли пришли и сидят, чтобы все на них посмотрели. И всё ради того, чтобы побывать в гостях на телевидении и ощутить себя именно в гостях.
Хочешь материализовать частицу телереальности у себя дома – покупай новый диван и водружай его на самое почетное место
А тут еще реклама добавляет – про цвет и цену тех же самых диванов, только в магазине.
В общем, хочешь материализовать частицу телереальности у себя дома – покупай новый диван и водружай его на самое почетное место.
Культ мягкой мебели пришел к нам вместе с латиноамериканскими сериалами. Это там дверь дома открывается прямо в гостиную, посреди которой обязательно стоит диван или даже несколько диванов и кресел. Усядутся там два-три персонажа и долго обсуждают чью-нибудь несчастную любовь. И какие только интриги ни плетутся во время сидений на мягкой мебели.
Культ мягкой мебели у нас долго не мог реализоваться – не до него было, капитализм строили. Но мечта о диванной обстановке крепко залегла в подсознании, ожидая своего часа. Теперь капитализм построен – и час дивана грянул. К тому же это способствует экономии средств канала: поставил приличные диваны – и уже вроде как готов дизайн аж целой телестудии.
Есть каналы, например, ВКТ, где на двух диванах, поставленных уголком, проходит основная часть вообще всего эфира. Программы и собеседники сменяют друг друга. А диваны стоят и символизируют незыблемые ценности, стабильность социума и мягкие очертания вечности. Что такое диван, особенно если он синий, как на ВКТ, или белый, как на Первом? Это искусственное облако на самом нижнем этаже вечности. Ведь ТВ, как-никак, запечатлевает быстротекущее земное бытие надолго. Если не грянет общественная или цивилизационная катастрофа, то навсегда.
Показательно, что в средние века мягкой мебели в нынешнем понимании не было. Спустить мягкие пухлые облака на землю и дать грешным людям ими пользоваться круглосуточно, при жизни – такая идея как-то не приходила в голову. Наглости не хватало. И потом, оставалась надежда, что самые достойные обретут подлинный покой и комфорт тогда, когда придет их час. По мере секуляризации сознания человек всё меньше хотел оставлять вечные радости на потом, на после жизни. Приятное хотелось получить в земное пользование, потому что про потом ничего толком не известно. Мало ли как там всё сложится, если вообще сложится. Безверие одних пополам с трезвым признанием неискупаемых грехов другими спровоцировали скачок в развитии дизайна – и началась эра мягкой мебели. Особенно ее полюбили в легкомысленную эпоху рококо. И понеслось. Со временем мягкая мебель становилась всё более мягкой и всё более пухлой, объемной, обнимающей и запрокидывающей. Вечность обрела симбиоз с гостиной и будуаром, перестав быть серьезной и пугающей.
Посидеть на диване просто так – как бы поиграть в вечность у себя в приватном мире. А посидеть на диване в телепрограмме – всё равно что по-серьезному слетать в гости в вечное.
Бодрийяр обращал внимание на то, что любые деловые переговоры или серьезные беседы, ведущиеся на мягкой мебели, есть воплощение несерьезности и неделовитости. Мягкая мебель отрицает серьезное отношение к содержанию земного бытия. О чем всерьез тут можно говорить и думать, когда диваны и кресла тебя расслабляют и куда-то пружиняще подталкивают, опускают и поднимают. Здесь доминирует забота о счастье тела, о сиюминутном легком удовольствии, о комфорте и ненавязчивости, о компромиссах. Диван отрицает дела, философию и борьбу, выражая свое к ним недоверие.
Посидеть на диване просто так – как бы поиграть в вечность у себя в приватном мире (фото: sxc.hu) |
И надо же было тому случиться, чтобы в начале славных дел обновленное отечественное телевидение так пристрастилось к диванам. Они переформатируют все форматы и топят в своих прихотливых формах весь пафос. Про что там у Татьяны Устиновой? Про пагубные пристрастия, про покинутых детей? Да несерьезно всё это – просто им на ТВ надо приглашенных женщин усадить так, чтобы телезрители могли рассматривать и сравнивать их коленки. О чём там у Малахова? О здоровом образе жизни, о правильном питании? Заешьте всё услышанное бифштексом и шоколадкой и дуйте в свой герметичный офис, а потом в ресторан и ночной клуб. О чём там у другого Малахова? О чьих-то жизненных драмах? Да вы посмотрите, как они там развалились, как их там загримировали… Попереживайте лучше за себя и за неизвестных страдальцев, которые никуда не бегут со своими несчастьями и не подключают весь мир к своему горю. Диванные посиделки в студии создают ту атмосферу светскости, при которой искренность и дотошность автоматически читаются как поза, как симуляция, как школа представления.
Засилие диванов в телестудии свидетельствует о скрытой жажде безответственного, ничего не значащего общения, ни о чём и низачем.
Конечно, некоторые программы стараются противостоять неизбежному диктату дивана.
Лолита походит, походит среди своих диванов, однако и к стойке в своей студии гостей вызывает. Чтобы там поговорить по душам, пооткровенничать, так сказать, в жестком режиме.
Андрей Максимов в «Ночном полете» сидит в своем объемном кресле напротив кресла собеседника – и вопросы старается так задавать, чтобы интервью хотя бы местами тянуло на исповедь. Но ведь на «Ночной полет», чья нумерация стремится к бесконечности, не напасешься гостей, имеющих непридуманное душевное нутро, чтобы хоть уголок его в кадр попал.
Тигран Кеосаян в своем ток-шоу по Рен-ТВ садится за такой маленький деловитый столик – типа я тут приходящий нанятый юрист. А главного гостя усаживает в большое кожаное кресло, черное, хмурое, тяжелое. Мол, сейчас он нам за всё ответит. Сейчас будет допрос с пристрастием. Не верите? Да мы тут сами ни во что не верим, просто работа такая, общаться из кресла в кресло.
Михаил Швыдкой в «Культурной революции» высаживает двух главных оппонентов на жесткие маленькие креслица – стилизация под средневековую неиспорченность. Как бы сигнал не расслабляться и не болтать ерунду. Как бы мизансцена для реплик о по-настоящему вечном.
В «Школе злословия» Татьяна Толстая с Дуней Смирновой переходят для интимного обсуждения как бы на кухню, даже на кухоньку. Как бы напоминая, что для интеллигенции кухня – святое место, убежище чистой совести и свободомыслия. Только давно уже нет тех затаенных мыслей, тех заветных переживаний, которые следует беречь для кухонных ночных бдений.
Задолго до нынешней стабилизации телеведущие, реагируя на динамику и драматизм времени, повскакали со своих кресел. Демонстративнее всего это получилось у Леонида Парфенова. НТВ до сих пор держит марку и любит в ведущих и даже гостях студий мобильность. У Владимира Соловьева все рассуждатели и спорщики еще на ногах. Ведущие вечерних выпусков новостей пока еще полустоят, присаживаясь на высокие, «барные» стульчики. Но эти позы всё больше превращаются всего-навсего в бренд канала, в искусственную поэтизацию и драматизацию мира телестудии. А тех откровений и дискуссий, ради которых надо оставаться на ногах, уже давно нету. Телестудийное стояние в эпоху диванов перестает быть великим. Оно превращается в дежурную «фишку»…
…Как и массив зрителей в студии уже сделался декоративным оформлением. Они – для мебели. Чтобы сидеть и смотреть, как кто-то сидит на диванах, то есть пребывает в более высоком статусе. Побыв в перестройку и постперестройку символом демократии, зрители в студии превратились в символ случайных граждан, которые хотели попасть на ТВ, не очень понимая, куда они рвутся. Их и усадили для оживляжа, чтобы не было пусто. Чтобы чем-то развлечь телеаудиторию, благоразумно оставшуюся дома. Ведь люди устали от повторяющихся известных лиц, которым иногда по нескольку раз на день предоставляют высказываться на разных каналах. Надо их хотя бы чередовать разными молчаливыми лицами.
Мания публичности синхронна диваномании. От молчаливых или молча голосующих за что-то, реагирующих или безучастных голов никак не откажутся. Как будто телевидение боится, что, кроме зрителей в студии, на самом деле программы никто не смотрит. Как будто ТВ опасается, что всё происходящее в телестудии останется без свидетелей. Как будто телевидению недостаточно сознания того, что сюда, в его сторону, на сие шоу, глядит мир. Нужна материализация этого взгляда. Когда-то в европейском театре хор утратил свою великую сущность, актуальную для расцвета античной демократии. Но всё равно в качестве хора на подмостки выходил один человек – произнести вступительное слово или моральную сентенцию. Так театру было уютнее. Может, наступит период, когда телестудия будет довольствоваться одним молчаливым зрителем – он сможет голосовать сразу за всех рядовых, в студию не приглашаемых. Это будет символ голоса большинства.
Мания судилища тоже стихийно сопутствует диваномании, этой обратной стороне нарождения правового общества. Даже Вячеслав Зайцев торжественно, с прямой спиной восседает в высоком жестком кресле – чтобы досужие размышления о моде в телестудии хоть чуточку походили на модный приговор. А в это время судебные ток-шоу сами становятся модой. Растет популярность постных залов суда, где кто-то кого-то призывает к ответу, на кого-то жалуется, в чём-то обвиняет и чего-то требует. Народу хочется картинок справедливости. Народу хочется доказательств, что кого-то можно приструнить. И чтобы всё всерьез. Чтобы голые скамейки, чтобы «встать, суд идет». И чтобы никаких диванов!.. Но об этом в другой раз.