Потом хрясь-хрясь – и отрезает по шмату с каждого края.
Выбрасывает – и в духовку. Подрумяниваться.
Вот это «хрясь-хрясь» очень моего коллегу беспокоило: два отличных, сочных куска потенциального рулета банально отправлялись в помойку.
– Зачем? Ну зачем ты это делаешь? – спросил он жену.
– Так надо, – пожала она плечами, – так делала моя мама. Без этого у рулета будет совсем-совсем другой вкус.
Мужчина не успокаивался, пытаясь выяснить причину.
– Так надо, – пожала плечами теща, – так всегда делала моя мама.
Не поняв изначально, что и зачем делается, нельзя в полной мере использовать всё богатство чужого опыта
«Хрясь-хрясь» – и старенькая бабушка жены отправила в ведро два куска рулета.
– Видишь, какая у меня маленькая духовка, – сказала бабушка, – целиком рулет никак не входит, а точно рассчитывать длину я так и не научилась...
Эта история вспомнилась мне, когда я читал статью Александра Шмелева про «обезьянничание» в российской политике. Статья провоцировала продолжение разговора, тем более что в последнее время в газете ВЗГЛЯД стали вспыхивать дискуссии между колумнистами.
Честно говоря, к этому жанру я отношусь довольно скептически. Авторам кажется очень интересно, они увлеченно спорят, а читатель, не успевающий следить за всеми перипетиями спора, начинает терять нить и скучать (не надо думать, будто все читают всё – интернет-газету листают в офисе урывками, в промежутках между отправкой деловой корреспонденции и просмотром входящей почты). К тому же различия во взглядах между авторами колонок и так хорошо понятны внимательному читателю. А невнимательному неинтересны.
Однако решаюсь всё же отступить от собственных правил. И извиняет меня то, что, строго говоря, собираюсь не полемизировать, а, оттолкнувшись от мыслей коллеги, поразмышлять на схожую тему.
Александр Шмелев жаловался на оппозиционных публицистов, которые приравнивают свои сегодняшние проблемы к мучениям жертв сталинских или гитлеровских лагерей. Так же «нелепо и пошло выглядит превратившееся уже практически в «общее место» утверждение о том, что современная Россия стала практически неотличимой от СССР времен Брежнева.
При этом замечательно, что это утверждение высказывается вполне открыто и его авторов никто не привлекает по статьям, аналогичным 70-й (антисоветская агитация и пропаганда) и 190-й (распространение материалов, порочащих советский государственный и общественный строй)». Как обезьяна является пародией на человека (или, соответственно, на Бога), так и подобная риторика сводит реальную драму к пошлости и ложному пафосу.
Для обоснования своей мысли Шмелев сослался на статью М. Соколова, который ругал парижских студентов 1968-го, провозглашавших себя «немецкими евреями» и называвших противостоящих им полицейских «эсэсовцами». После чего отмечал, что «когда ухоженные детки состоятельных родителей, страдающие разве что от злоупотребления сексом и марихуаной, искренне сравнивают себя с давным-давно вышедшими через крематорную трубу мучениками Аушвица и Треблинки, это может вызвать лишь отвращение».
Беда в том, что повествование Соколова является как раз типичным примером такого же точно ложного сравнения. События, по поводу которого он разразился своим пафосом, попросту не было. Фраза: «Мы все немецкие евреи» – не имела никакого отношения к жертвам Освенцима.
Дело в том, что Даниель Кон-Бендит, один из лидеров студенческого движения, будучи гражданином Германии, был приговорен к высылке из Франции, а кто-то из высших французских чиновников позволил себе по этому поводу антисемитский комментарий, типа «что до Кон-Бендита, то он вообще не француз, а немецкий еврей» (цитирую, естественно, по памяти). Неудивительно, что это вызвало взрыв возмущения, причем не только у левых и у участников движения. Отсюда и лозунг студентов, появившийся на следующий день после заявления о высылке Кон-Бендита.
С социологией 1968 года тоже Соколов не прав. «Ухоженные детки состоятельных родителей» как раз бунтом были смертельно напуганы. Бунтовали не привилегированные студенты, а дети рабочих, интеллигенты в первом поколении, которым, несмотря на вполне приличное образование, «не светили», в отличие от детей буржуа, хорошие рабочие места.
Разумеется, вышли они не из нищеты. Французские рабочие к 1968 году жили неплохо. Но еще на памяти были лишения послевоенных лет, война, Сопротивление и др. Срок, отделявший события 1968 года от Второй мировой войны, – 23 года, иными словами, не намного больше, чем между нашей сегодняшней жизнью и, например, распадом советского блока в 1989 году. Для молодежи это уже история, для старшего поколения – собственная жизнь.
Молодежь обвиняла родителей (пролетариев, членов коммунистической и социалистической партий), что они променяли классовую гордость и героическое прошлое на «чечевичную похлебку» потребления. Для старшего поколения холодильник и телевизор в собственной квартире были вознаграждением, компенсацией за тяжелое прошлое, достижением классовой борьбы. А для молодых – символом буржуазного конформизма, предательством идеалов.
Другое дело, что когда движение стало модным, в него и дети буржуа стали вливаться. Они напяливали майки с изображением Че Гевары, поверхностно рассуждали о революции, превращая идейные дискуссии в пошлые застольные беседы.
Воспроизведение готового стереотипа, заранее заданная модель поведения, повторяющая формальные признаки чужих действий, безо всякого понимания их смысла, логики и цели – как раз и есть подход «обезьяны».
Образ массового протеста, столкновения молодежи с полицией задан выступлениями парижских студентов в 1968 году. Для того времени это было совершенно новое явление: массовое восстание, но без оружия, конфронтация с властью, но не борьба за власть, протест, не имеющий однородного политического руководства и не связанный с политикой официальных партий, вызов, брошенный правительству и оппозиции одновременно.
В этом смысле сравнивать наших либеральных оппозиционеров с парижскими студентами 1968 года – так же бессмысленно, как приравнивать пятидневную отсидку в КПЗ к многолетним мытарствам в сталинских лагерях. Много чести.
Помимо всего прочего, речь идет о совершенно разных, даже противоположных целях и идеалах. Целью сегодняшней либеральной оппозиции является как раз такое общество, такой порядок, против которых бунтовала и продолжает бунтовать радикальная молодежь на Западе.
Даниель Кон-Бендит, один из лидеров студенческого движения, будучи гражданином Германии, был приговорен к высылке из Франции |
В 1968 году во Франции, Германии и Италии Западной Европе был настоящий бунт, без инвесторов и заказчиков, массовый, стихийный и творческий. Это был бунт против буржуазной политики и либеральной идеологии. Образ «бунтаря» был «задан» этими событиями, а сегодня бестолково и механически имитируется.
Форма бунта превращается в «стиль», идеи – в «дискурс», а цели и идеалы протеста предаются забвению или даже сознательно отрицаются.
Воспроизводится не действие, а картинка, увиденная в телевизоре. Почему, как это произошло в первый раз, никто не спрашивает, не пытается даже понять.
Приведем простейший пример. В Праге в 2000 году и в Хайлигендамме в 2007 году я видел, как демонстранты прорывали полицейское оцепление. В акциях участвовало несколько тысяч человек, и они имели четкую цель.
В первом случае – ворваться в здание Вышеградского конгресс-центра и сорвать заседание Международного валютного фонда, во втором случае – заблокировать дорогу к месту саммита «Большой восьмерки» и закрыть его для прессы (вынудив журналистов вместо официальных мероприятий посылать репортажи с заседаний контрсаммита, что и было достигнуто). В обоих случаях цели конкретные, продуманные, понятные всем участникам акции и ими одобряемые.
Во время отечественных протестов я почти никогда не мог наблюдать подобных осмысленных действий. Возможно, мне просто не везло. Например, делом чести для протестующих является «прорыв» полицейского оцепления. А куда собираются прорываться? Каждый раз, когда я задавал этот вопрос участникам событий, я ставил их в полный тупик. Разве нужно прорываться куда-то? Разве вообще есть цель, которую можно четко и недвусмысленно обозначить, как географически, так и политически?
Однако разве подобное «обезьянничание» является отличительной чертой только оппозиции? Разве не наблюдаем мы его на каждом шагу и в рядах российских элит, которые тупо и механически воспроизводят приемы и действия (даже слова и ужимки) то западных политиков и бизнесменов, то, наоборот, советских чиновников времен Брежнева.
Оппозиционеры также сравнивают свое положение с положением диссидентов во времена Брежнева и Андропова (хотя сами, если вышли по возрасту, в те времена были вполне лояльными совгражданами). Но эти рассуждения подпитывает сама власть, когда радостно копирует пропагандистские и риторические приемы из той эпохи, не сознавая, что времена изменились, что общество стало другим. Имитация брежневской пропаганды, которая и в те времена была не слишком эффективной, свидетельствует лишь о том, что идущие таким путем люди не слишком хорошо отдают себе отчет в смысле и целях своих действий, даже в том, кому адресовано их «послание» и чего они хотят добиться от адресата.
Российский бизнес насквозь пропитан «обезьянничанием», две трети его тактических и организационных приемов представляют собой не более чем механическое воспроизведение практики, характерной для коллег на Западе. Если на Западе эти приемы приносят успех, значит, они должны быть эффективны и у нас. А кто-нибудь проверял?
Во многих случаях механическое воспроизведение чужих действий и в самом деле приносит успех. Но даже в этом случае, не поняв изначально, что и зачем делается, нельзя в полной мере использовать всё богатство чужого опыта. Это как в истории с вишневым рулетом. Есть его можно, очень даже вкусно. Но зачем было края выбрасывать?
Людям свойственно воспроизводить чужие действия, которые доказали (в других условиях) свою эффективность. И людям не менее свойственно экономить умственные усилия. Повторить легче, чем понять.
Беда лишь в том, что психология «обезьяны» несовместима с творчеством и новациями. Если нас устраивает то, как обстоят дела сегодня, можно продолжать в том же духе.
Если же мы хотим что-то изменить в жизни и обществе, надо перестать быть «обезьяной» и попытаться, хоть ненадолго, стать человеком.