«Новый шокирующий роман легендарного гитариста группы «Кино» – гласит аннотация.
Ага, «те, кому за тридцать» вспомнили…
«Бес смертный» – сравнительное жизнеописание (порой с откровенно пародийными нотками): мы параллельно наблюдаем за двумя популярными персонажами питерской музыкальной богемы – гитаристом и рок-певцом Брежневым и импресарио-делягой Боцманом. Главка про одного, главка про другого; повествование в обоих случаях ведется от первого лица; имена, естественно, вымышленные, образы собирательные. И так до самого конца, в котором всё самым неожиданным образом выворачивается наизнанку, – и у читателя возникает (или, увы, не возникает) желание тут же проделать весь двухсотстраничный путь еще раз, чтобы разобраться, что же в романе на самом деле все время происходило и что в итоге произошло.
Дерганая, далеко не бездарная книга, в которой тоска по молодости оборачивается ностальгией по пьяному безобразию
В сходной технике «взывания к повторному просмотру» снят целый ряд голливудских фильмов, начиная с «Шестого чувства». Или у нас, совсем недавно, – «Отрыв». Как кто-то написал как раз про фильм Миндадзе, «точка сборки сюжета совпадает с последней точкой в тексте произведения».
Ну и Боб Фосс с киномюзиклом «Весь этот джаз» бродит неподалеку.
Первый из двух основных персонажей, 50-летний (или около того) рок-музыкант и владелец студии звукозаписи Брежнев, просыпается рано утром от телефонного звонка.
Приехав на первом поезде, звонит из автомата на углу московская журналистка Света Полувечная, с которой он вроде бы накануне договорился об интервью. Велит ей зайти, взяв по дороге пива. Она берет пива и водки. Интервью начинается, бутылки пустеют.
Свете 19 лет, но она почти не пьянеет. Пишет Брежнева на видео и отдельно на диктофон. На вечер у нее запланировано интервью с Брежневым-младшим – преуспевающим (и глубоко презираемым родным отцом) музыкантом гламурного пошиба.
Фамилия Светы (это именно фамилия, а не псевдоним) должна была бы, по идее, насторожить стремительно хмелеющего музыканта, но почему-то этого не происходит.
Брежнев живет поначалу в реальном мире (а когда тот начнет неотвратимо меняться и мутировать, мы воспримем это как увиденное глазами уже смертельно пьяного человека); а вот его ровесник Боцман (второй центральный персонаж) с первых же глав пребывает в некоей измененной реальности: всё как у нас, Питер как Питер и люди как люди, вот только рок-музыка запрещена.
Причем запрещена не как ее запрещали 25 лет назад, в вегетарианское (пусть и андроповское) время, а всерьез, на полный антиутопический серьез (как у Владимира Сорокина, и тоже с опричниками, только без антикварной атрибутики шестнадцатого столетия).
Сейчас, в двадцать первом, наступила эпоха Нового ханжества: границы заперты на замок и вовсю свирепствует полиция нравов, охотящаяся на рок-музыкантов и наркодельцов. И разумеется, курирующая, а то и патронирующая и тех и других, подвергая их выборочным показательным казням и массово-индивидуальной вербовке.
Соответственно, Боцман (подобно Брежневу, то и дело вспоминая молодые денечки) живет подпольной скупкой и перепродажей музыкальной аппаратуры, да и анашой приторговывает тоже.
Проведя ночь у хорошо сохранившейся замужней ровесницы, он отправляется в элитарный кабак на встречу с писателем, в прошлом тоже рокером, (к)Русановым (это единственный общий персонаж двух сюжетных линий, впрочем, Брежнев зовет его КрИсановым); писатель затевает драку; с трудом отмахавшись, едут на встречу с оптовиком (и по инструментам, и по наркоте), а тот везет их в пригород на подпольный рок-концерт.
Брежнев со Светой пьют в вокзальном буфете, дерутся с хулиганами, наблюдают одну за другой две автокатастрофы со смертельным исходом, заходят в принадлежащую ему студию звукозаписи (но там почему-то никого не застают), пьют на Обводном, пьют в парке Победы – и вдруг на глазах у них взрывается спортивно-концертный комплекс. В возникшей неразберихе Брежнев теряет Свету из виду.
На концерте избивают и Боцмана. Обливаясь кровью, он велит везти себя ко вчерашней ровеснице: уж больно приглашала продолжить. Но ее, оказывается, зверски убили. В панике бежит и принимается рыскать по городу. Вечером клеит в кафе девочку (вернее, она его), проводит у нее ночь (впоследствии выяснится, что она дочь убитой накануне дамочки и уехавшего на Запад диссидента новой волны); на выходе его забирают и, угрожая повесить на него убийство, вербуют в стукачи полиции нравов.
Теперь на (к)Русанова натыкается Брежнев. Пьют. Собираются вечером на концерт Брежнева-младшего. Там же появляется и Света. Смотрит влюбленными глазами то на отца, то на сына.
Боцману нравится в стукачах. Дают деньги, не забирают в ментовку, снабжают тайной информацией. Став (по заданию полиции нравов) директором единственного на всю страну разрешенного рок-клуба, он доносит на «отщепенцев» и утешает себя тем, что все вокруг тоже стукачи или полицейские.
Стукач и тот оптовик из пригорода; его сейчас самого до полусмерти избили, и он валяется в больнице. Стучала и 50-летняя красотка, вот только что-то не поделила с кураторами. А убил ее (по заданию) нынешний шофер самого Боцмана. Стучат писатели (кроме, впрочем, (к)Русанова), артисты, юмористы, гитаристы, художники… Да, и, помимо всего прочего, самого Боцмана уже метят в министры культуры…
Внезапно собравшись с силами, Брежнев утаскивает Свету к себе и, врубив музыку на всех носителях сразу, любит ее до рассвета.
«Я бросился на журналистку – в голове моей загремела музыка, она была везде, она сидела во мне с детства, поднимались и перемешивались аккуратно уложенные в подсознании пласты, – и мы начали сжигать друг друга Хендриксом. Потом я почти полюбил девчонку под «Битлз» и «Стоунз», но стоило мне размякнуть, как она сама изнасиловала меня на пару с Ниной Хаген. Я понял, что эта сучка сейчас сбежит, а допустить этого я просто не мог, не имел права, и я совершенно удолбал ее «Рэд Хот Чили Пепперсом». Потом мы колотились в пульсации «Крафтверка», изнемогли, растворились в сахарном сиропе «Бич Бойз», налились упругой силой с «Систем оф э Даун» и превратились в два кузнечных молота с «Министри». Мы вытворяли черт знает что под Майлза Дэвиса и занимались уже совершенно полным непотребством с «Уайт Страйпс». Мы убивали друг друга под «Юниверс Зиро», я ковырялся в ней Зорном, а она расчленила меня «Найн Инч Нейлз», мы взлетали в космос с «Хоквинд», и нас плющило тоннами земли вместе с «Дефтонс». После «Марс Вольта» от нас уже ничего не осталось, но мы чудесным образом вновь собрались из разлетевшихся по комнате молекул и деловито мучили друг друга с «Токинг Хедз» и «Джой Дивижи», потом я сожрал ее с «Заппой» и выблевал с «Паблик Имиджем».
Боцман удирает от «кураторов», а за ним снаряжают погоню… А потом, в самом конце, как сказано выше, обе истории странным образом выворачиваются наизнанку – но веселее от этого не становится. Автору в том числе.
Дерганая, далеко не бездарная книга, в которой тоска по молодости оборачивается ностальгией по пьяному безобразию и по вдохновенному пению под раздолбанную гитару. По кулаку и кастету. По барыге и стукачу. По подпольным «квартирникам» и ночам то на групповухе, то в КПЗ. По Башлачеву и Цою, по Майку Науменко – и, главное, по себе самому, но еще не успевшему заглянуть в зеркало, воспетое и проклятое Ходасевичем и Есениным.
Хотя, разумеется, в это зеркало глядишься и 20-летним (и Рыбин пишет об этом тоже) – глядишься в него первым делом; а если в нем не отражается ничего, это вовсе не означает, что ты непременно вампир.
Всё может быть куда проще. И хуже. И безысходней.