Екатерина Сальникова: Опять суд идет. Кто виноват?

Соотношение достоверного и вымышленного на этих шоу отмерять и вычислять совершенно бессмысленно, поскольку перед нами не суд, а телепрограмма, в той или иной степени соблюдающая режим реалити. Но реалити – это не реализм и не документальные хроники. Нелепо ждать от телешоу абсолютного воспроизведения то ли практики, то ли идеала судебного заседания. Еще более нелепо инкриминировать судебным шоу отсутствие правды жизни или правильности применения законов. У телевидения всегда своя игра.

Главное то, что телезрители и создатели судебных шоу принадлежат одной эпохе и одной культуре. Из энергетического обмена соцзаказа и телевозможностей и рождается реальное наполнение означенного телеформата.

Судебное телешоу воплощает умозрительную потребность нации в образах справедливости

Давненько у нас не были в моде суды. Как-то на собрании в ГИТИСе, в конце 1980-х, одна преподавательница, дама советской закалки, посетовала на упадок общественной жизни на театроведческом факультете: «Хоть бы вы инициативу проявили. Хоть бы суд какой над какими-то героями устроили...», – ласково сказала она и наткнулась на хмурое молчание, среди которого раздался чей-то истерический хохот. Это был не мой хохот – я смеялась тихо. Кто-то молча скалил зубы. Кто-то шипел ироничные реплики. Наконец, самая интеллигентная девочка на курсе промямлила: «Суд – это такой устаревший жанр, это история театра».

Впрочем, в конце 1980-х все желающие могли с утра до ночи смотреть по телевизору всякие прямые трансляции политических бдений, которые по содержанию являлись судами всех над всеми. Этих судов обществу вполне хватало. Они давали надежду на перемены, а перемены вселяли веру в то, что кое-как страна доберется до справедливости. Эти суды-судилища подводили итог советскому периоду с его судами над литературными персонажами в 20-е годы и судами над врагами народа в 30-е.

После перестроечных «переоценок ценностей» наступило затишье и период строительства капитализма.

А справедливости так и не прибавилось. Я не хочу сказать, что ее совершенно не было и нет. Она есть, вернее, она случается – но не в качестве нормы и правила.

Однако человек, особенно российский, так устроен, что нуждается не столько в справедливости, сколько в формах ее замещения. Вообще, у нас падки на эстетические иллюзии и замещения. Так что, вероятнее всего, во всем виновата нация как таковая. Судебное телешоу воплощает умозрительную потребность нации в образах справедливости. И не просто справедливости, а новой справедливости, не прерывающей преемственности со справедливостью старой, старинной, исконно российской.

Самая яркая эстетическая деталь судебного телешоу – взятый крупным планом удар молотка. Притом во всех программах по всем каналам. Опять же неслучайно. Народу необходимо загружать в подсознание эволюцию молотка. Раньше он был в паре с серпом, являлся инструментом ручного труда и принадлежал рабочему. Теперь в постиндустриальном и чуть ли не постпостиндустриальном обществе ручной труд не актуален, как и простой ремесленный труд вообще. И молоток принадлежит не тому, кто физически что-то созидает, а специалисту интеллектуального профиля, выносящему критическую оценку социальным деяниям личности. Раньше молоток был продолжением руки. Телевидение прозрачно намекает, что молоток – замещение головы.

Судья таким образом визуально явлен как человек, голова которого работает по принципу молотка. И попутно с абсурдной буквальностью воплощает сленговое выражение «забить на все». Объявить о перерыве в заседаниях или вынести приговор – значит забить на все. И пойти жить своей личной жизнью. А не нести ношу ответственности круглосуточно...

Молоток – массовый визуальный образ умственного усилия и заодно наказания.

Наказания у нас по-прежнему любят сильнее, чем оправдания. Что-то я не помню, чтобы на телешоу часто показывали крупным планом, как с человека снимают наручники, как его освобождают из-под охраны...

Я периодически узнаю в истцах, ответчиках и свидетелях своих знакомых – профессиональных и непрофессиональных актеров, людей из богемных тусовок. Судебные шоу перемалывают сотни человек, жаждущих где-нибудь засветиться. Но не они определяют общую атмосферу того или иного шоу, а все-таки судьи – ведь судьи неизменны. Каждый существует в некоем стабильном более или менее внятном образе. Показательно, что среди телесудей, по крайней мере сейчас, нет ни одного обаятельного интересного лица. В судьях на ТВ не просматриваются личности, это люди в футлярах.

Судья – значит постная и жесткая, как подметка, физиономия. Что у Павла Астахова, что у Алексея Смирнова. Черное одеяние вкупе с такой физиономией гарантирует аналогию с монахом или монахиней. Видимо, так и воспринимает народно-телевизионное подсознание профессию судьи. Судья – человек, обделенный важными радостями жизни, прежде всего – радостью непроизвольного эмоционального реагирования, пристрастности, душевных выплесков. Тем не менее, радости жизни, наслаждение, эмоциональная свобода остается в наше время высшей ценностью. А судья не должен получать кайф, уходить в отрыв и быть в отпаде.

Женщина-судья не имеет права быть привлекательной, ее лицо обязано принимать квадратно-прямоугольные очертания и каменность – что и происходит на Первом канале с Мариной Уличенко (которая сразу становится симпатичной и женственной, как только появляется в каких-нибудь других программах, сложив с себя судейскую роль) и с Еленой Дмитриевой на «Домашнем». Мужчина-судья не имеет права проявлять собственную власть – разве что власть закона, но какое уж тут наслаждение. В жизнелюбивую эпоху Ренессанса монах закономерно был антиподом гедониста. В период попыток построения правового общества в России таким антиподом гедониста оказывается на ТВ судья.

В общем, судья – несчастный честный человек.

Наименее несчастным из всех ныне действующих телесудей кажется Бурделов в «Судебных страстях» на «Домашнем». У него прическа слишком эстетичная – чуть ли не кудри длинные до плеч. У него взгляд слишком брезгливо-надменный. У него манера общения слишком некорректная. Он может нахально сказать истцу или ответчику: «Ну, что Вы там еще принесли? Это что, по-Вашему, вещественные доказательства, что ли?» Он может невежливо перебить говорящего, невежливо осадить возмущенного и дать какое-нибудь невежливое определение вместо нейтрального. «Это Вы всю эту макулатуру называете рекламной продукцией? Макулатура это, мусор, который уже всем надоел», – так судья Бурделов говорил старику, разносящему рекламные листовки по подъездам и подравшемуся со старушкой, обитающей в одном из таких подъездов (по сценарию, конечно, все по сценарию телешоу).

Бурделов работает в имидже судьи бесцеремонного. Он и на самих людей, попадающих в суд, смотрит как на мусор. Такова его позиция, что людей в суде уважать не стоит, потому что не за что. И нечего ханжески изображать ровность и беспристрастность, когда люди со своей безграмотностью, аморальностью и клиническим туподушием не заслуживают доброжелательности или хотя бы нейтральности. Вот вам и наглядные мотивы нашего неизбывного всеобщего хамства и слабости закона. Изначальное неуважение к человеку – с одной стороны официального стола. Ненависть с подобострастием ко всем властным структурам и лицам – с другой стороны официального стола. Порочный круг, о котором все знают.

Понятно, что ТВ совершенно не жаждет этот круг демонстрировать. Но иногда получается незапрограммированный реализм не в деталях, в сути. Так же, как и в «Суде присяжных» на НТВ, можно счесть либо гнусной клеветой, либо жестоким документализмом фрагменты совещания присяжных перед вынесением приговора. Заурядные, не замеченные в глубоком аналитическом мышлении люди произносят общие слова, банальности, чисто вкусовые неаргументированные замечания. До толстовских разоблачительных сцен в романе «Воскресенье», конечно, далеко. Но не очень далеко. Ощущение непроизвольной родственности есть. Толстой не любил суд присяжных. Но и после шоу на НТВ такой тип суда доверия не вызывает.

А может, во всем виновата наша великая классика? Сценаристы, будучи людьми хотя бы начитанными, непроизвольно несут в себе и используют те схемы и содержательные контуры, которые им известны, которые впитаны в школьно-институтские годы.

Еще чаще о такой встроенности в традицию вспоминаешь при взгляде на самих истцов и ответчиков, при развертывании их историй. Много сочетаний смешного и больного, жестокого и жалкого, местами прямо «натуральная школа» с примесью Достоевского. Семейные скандалы, выносимые на публичное обозрение. Драки, истерики, забубенная самодеятельность с пением и плясками. Очень не хватает какой-нибудь демонстративной сковороды в качестве музыкального инструмента и гонга, подающего сигналы бедствия. Зато навалом прилюдно рыдающих, угрожающих и кающихся граждан со странностями, с психическими отклонениями и яркой фактурой. Вот кому дано счастье самовыражения, самолюбования, юродствования, исторжения ненависти и завиральных суждений. Счастье жизни на миру, жизни непарадной, некрасивой, без стыда, с упоением собственным позором, беспомощностью и несчастливостью.

Опять же, экспрессивно-нервозный колорит особенно любим на «Домашнем». «Суд идет» – для тех, кому не стыдно просто сидеть и прикалываться, а не делать перед самим собой вид, что он интересуется юриспруденцией. На Первом в «Федеральном судье» или на РТР все гораздо благопристойнее и скучнее – работают под правду жизни.

В последние годы у нас упорно насаждается культ приватной жизни, которая может быть якобы самодостаточной и якобы абсолютно благополучной. В рекламе нам регулярно поют о том, как можно жить в обществе и быть счастливым у себя на кухне, у себя в спальне, у себя на даче. Звучит и выглядит заманчиво и красиво. Но, видимо, нашему народу скучно в тотальной приватности – он и так ею обожрался, да к тому же внутренне не слишком верит в ее настоящесть и универсальность.

Кстати, поэтому люди рвутся сниматься в телепрограммах – чтобы быть у всех на виду, чтобы перестать быть только приватными людьми. По той же причине улица и площадь по Достоевскому перекочевала в стены современного суда, то есть телестудии. Лишенные философской мысли Достоевского, судебные телешоу оказываются эпигонами эмоциональной атмосферы его романов. Потребность в нелакированной публичности на первом месте. Потребность в выяснении истины и честных расследованиях – на втором.

Вот и получается, что под видимостью пропаганды правового общества судебные шоу проецируют в нашу жизнь нечто иное. Можно это обозначить как желание жить в инфраструктуре правового общества, но оставаться в ней самими собой – российскими гражданами, которым радость эмоционального публичного конфликта дороже любых законов, прав и обязанностей. Пусть бьют и наказывают, лишь бы плакать и ругаться давали. Никого конкретного нельзя обвинить в актуальности такой установки.